00:43 

* * *

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
Дальше.
Маленький отрывок в комментариях - он, кажется, когда-то уже был где-то выложен.


* * *


Молодому скрипачу снилась девочка с белоснежными волосами. Смеясь и называя его по имени, настоящему, выбранному им самим, а не фальшивому, прилепившемуся с рождения, будто обидное прозвище, она танцевала в вихре снега. Пышное белое платье развевалось на ветру, из широких рукавов сыпались серебристые льдинки. Девочка хватала руками снежные хлопья, а затем осторожно сдувала их с ладоней. Но снег не таял в её руках. Она была духом зимы.
Музыкант не приближался к девочке и не смотрел ей в глаза: отчего-то он знал – этого нельзя делать. Он просто играл на скрипке. Играл так же, как всегда, когда сердце его охватывало веселье, граничащее с отчаянием, интуитивно подчиняясь ритму, заданному незнакомкой.
А девочка всё танцевала и танцевала…

Потом пришла война, и девочка растаяла точно снежинка, а на её место явилась другая, черноволосая, старше и печальнее - девушка с символом двухголовой змеи на плаще. И тогда скрипач увидел, как мир тонет в огне.
Девушка тянула руки сквозь стену пламени, как узник – сквозь решетку тюремной клетки, и прятала взгляд, словно боясь, что кто-то прочтёт в её глазах боль от обожжённых ладоней. Она тоже звала музыканта по имени. Но он не откликнулся, продолжая играть на инструменте.
А в небе парил золотой дракон и, хищно щурясь, жёг дома, пока кто-то не подбил ему крыло и дракон не упал в снежную пустыню, пришедшую на смену пожарищу.
Тогда музыкант подошёл к дракону и омыл его раны снегом. И вот дракон вновь поднялся в небеса и улетел далеко за облака, а музыкант услышал тихий голос:
- На чьей ты стороне? – вопрошал он.
- Я сам по себе, - отвечал скрипач.
- Зачем ты спас того, кто сеет разрушение и смерть?
- Он был слишком красив.
Музыкант не смотрел на обладателя голоса и тот больше не беспокоил его, а темноволосая девушка, с тоской наблюдая падение мира, подобрала в снегу ободранного рыжего кота, устало вившегося у ног музыканта, и унесла прочь.
Кошки приносят удачу… Но могут ли они спасти мир от войны? Могут ли они спастись сами?
Истинный секрет счастья ведают птицы. Найди синюю и сбереги её. Так шептал ветер.
Но разве ещё не поздно?..
Оглянувшись, скрипач увидел, как над снежной равниной вознёсся исполинский город. И стали к нему стекаться потоки раненых, а также стариков и детей, умоляя об убежище милостивых правителей.
Музыкант запоминал изнеможенные лица, будто пытаясь впитать в себя всю их боль и усталость, и искал среди них знакомые черты. Искал тайну… но не находил даже проблеска надежды в отчаявшихся глазах. И все же она жила.

Однажды маленькая девочка из безликой толпы остановилась перед вратами города и, расправив руки, словно крылья, сказала: «Верую».
А потом музыкант внезапно понял, о чем сочинит следующую мелодию. И проснулся.



* * *


...Вокзал был шумным и полным суеты – это ощущалось ещё сильнее, чем всегда. Может быть, потому, что на календаре было воскресенье, и многие возвращались домой из коротких поездок, на которые удалось найти время после утомительных рабочих дней. Вдалеке, из динамика, находившегося в основном здании, монотонным, но всё равно чуть тревожным голосом читали объявления одно за другим; ближе – раздался гудок поезда, который должен был отправиться с минуты на минуту. Однако ни один из двоих, что стояли на перроне, даже не обернулся – им некуда было спешить. Первый из них уже ждал, когда можно будет занять своё место, и держал в руке билет. Второму предстояло проводить друга – и остаться в городе одному.
- Ты в этот раз совсем ненадолго, - в этих словах не было ни жалобы, ни недовольства, ни обиды. Только, может быть, затаённая грусть, однако гораздо больше – наоборот, благодарность даже за эту короткую встречу. – Тебе скоро снова выступать, да?
У его собеседника почти не было с собой вещей – казалось, ему не хотелось, чтобы что-то задерживало его. Была в этой встрече неуловимая, странная тревога, совершенно необъяснимая. А может быть, её просто навевала дождливая погода и серое небо – в такие дни всё окрашивается иначе, словно на город и людей в нём надвигается тень.
- В этом году у меня плотный график, - негромкий голос, задумчивый взгляд. - Однако в скором времени мне ещё предстоит вернуться в этот город. Я работаю над масштабным проектом, посвящённым безымянным жертвам войн. Так что у меня запланирована серия концертов в разных городах, в том числе здесь.
Он замолчал совсем ненадолго, но его спутник, которому вскоре предстояло остаться одному, уже успел в очередной раз поразиться его словам. Словам – и ему самому, так часто усталому и в то же время – настолько полному сил. Сил, которые он без остатка тратит на то, что ему дорого. Делится этим с миром – и заставляет этот мир слышать его.
- Лаурелл, - юноша как будто очнулся от сна, услышав своё имя, - обязательно пиши и сообщай, как у тебя дела.
Кто-то прошёл по перрону в паре шагов от них, с трудом неся тяжёлую, бесформенную дорожную сумку. Хлопнули двери вагона – должно быть, уже начинали впускать пассажиров.
- Да, - наконец, Лаурелл кивнул, помолчал. Чуть растерянно сказал: – Спасибо...
Посмотрев на собеседника, он заметил, что тот бросил короткий взгляд на часы. Значит, совсем скоро он сядет в поезд вслед за подоспевшими уже пассажирами, а потом за ним закроется дверь. И... может быть, он так и оставит за собой это чувство тревоги и незавершённости.
...Его звали Мельхиор – под этим именем Лаурелл знал его со школы. Знал он и то, что родители когда-то назвали его иначе, но отчего-то имя не прижилось, не срослось с ним – может быть, потому, что то, которое должен был выбрать себе он сам, действительно подходило ему лучше. Тёмные волосы, тёмная одежда – Лаурелл привык к тому, что его друг не любит ярких тонов, однако отчего-то именно в этот момент, в этом городе и в этом месте, ему стало не по себе. Как и от внезапного воспоминания – ведь родители Мельхиора, должно быть, так и не узнали, что теперь он живёт под другим именем...
- Прости, я даже растерялся, - Лаурелл заставил себя заговорить опять – может быть, испугавшись этой внезапной нехватки времени. Отчего-то в этот раз ему было особенно тревожно от того, что он может не сказать о чём-то важном. Поэтому он проговорил – тихо и очень серьёзно: - Знаешь... всегда немного завидовал твоей смелости. Тому, как ты говоришь с миром. То, что тебе удаётся всё это выразить... потрясающе, - он улыбнулся, и от внезапного смущения, и – всё-таки от радости, что сумел не промолчать. – Тебе, конечно, многие это говорят... да? Но ведь хуже от такого не будет. Ты только... осторожнее, - эта фраза прозвучала странно, и Лаурелл сам немного удивился ей. И коротко добавил: - Ты... кажется, устал.
И снова слова прозвучали так просто, но вместили в себя гораздо больше, чем могло показаться. «Ты не даёшь себе отдыха, - должны были говорить они. И – сразу же: - Но я тебя понимаю. Тоже вечно не могу остановиться». Конечно, у Мельхиора это было иначе – музыка, неизменная скрипка, без которой его порой даже сложно было представить; Лаурелл же едва ли мог бы вообразить самого себя на сцене, даже если бы умел на чём-то играть – он скорее прятался от мира в тихой комнате, которую не решался даже называть мастерской. И всё же он знал, что они могут понять друг друга – если он, Лаурелл, старался не вспоминать о подступающей пустоте, об одиночестве, о чужом городе вокруг...
«Нет, - оборвал он себя. – Не нужно».
Ведь сейчас его слова говорили вовсе не об этом. Не об усталости, не об одиночестве. Нет, он сам не мог даже до конца понять, отчего произнёс их – как будто его заставило какое-то предчувствие.
- Устал... – тихо повторил Мельхиор. - Может, и так. В последнее время было много работы. И одержимости странными образами. – Последнее он произнёс после короткой паузы – и тут же улыбнулся, но эта улыбка выглядела вымученной. Как попытка отогнать какое-то нехорошее воспоминание. – Спасибо, - тут же добавил он чуть громче, как будто только что осознав смысл услышанного. - Мне важно твоё мнение.
Он чуть помолчал - и вдруг снова посерьёзнел.
- С некоторых пор мир перестал казаться мне безопасным, - проговорил он. - Никогда не знаешь, не следует ли за тобой тень в ожидании возможности забрать твою душу. Береги себя.
Порой Лаурелл не мог понять, всерьёз ли говорит Мельхиор или шутит, однако теперь был уверен – эти слова были настоящими, тревожными. Слишком было много тревоги и вокруг... и – слишком хорошо он успел понять, что для Мельхиора и призраки, и сны – не просто морок и старое суеверие. Сколько раз говорили они о том, что с другими едва ли упомянешь: древние легенды, другие миры, и похожие, и одновременно не похожие на привычный; Лаурелл даже сам решался вспомнить истории, услышанные в детстве, и даже заговорить о своих собственных снах – то причудливых до нелепости, то до невозможности ярких, слишком сильно похожих на маленькую прожитую жизнь или хотя бы крупицы этой жизни. Только потом они стали приходить к нему всё реже и реже... и всё-таки – приходили даже сейчас, как будто оставляя внутри болезненный след...
«Призрак...» Лаурелл задумался о том, что, может быть, сейчас он согласился бы даже на призрака, идущего по пятам – только чтобы не оставаться одному. Однако эта мысль была очень тихой, незаметной, как мышиная тень и шорох в углу. Он знал, что никогда не скажет подобного вслух – не потому, что стыдился и не хотел тревожить Мельхиора собственной тоской, а потому, что не желал, чтобы это выглядело насмешкой над его словами.
- Иногда ты пугаешь меня, - просто ответил он, потому что не смог подобрать иных слов. – Всё-таки тоже себя береги.
Мельхиор снова улыбнулся – всё так же устало, но как будто чуть спокойнее.
- Когда я приеду с гастролями, увидимся.
Они пожали друг другу руки – быстро и легко, не затягивая прощание. И вдруг, только когда Мельхиор зашёл в вагон, обернувшись и помахав ему, Лаурелл понял, что, может быть, это единственный человек, который, говоря о следующей встрече, давал ему надежду. Это была не простая вежливость – они действительно собирались увидеться опять, как только будет возможность. И, может быть, даже оба одинаково хотели этого.
...Лаурелл редко называл это дружбой – может быть, потому что это слово было слишком привычным, слишком часто мелькало в детских книгах, которые он читал мальчишкой – тогда, когда у него ещё не было никаких друзей. И это заставило его подумать, что, может быть, их и не существует вовсе. А теперь, когда описанное там вдруг появилось в его жизни, к слову он вернуться уже не мог. Как будто это всё равно было чем-то другим, чем-то совсем новым. Радостью встречи? Пониманием?
Он так растерялся от этих внезапных мыслей, что даже не сразу осознал, что поезд уже трогается.
Какое-то время Лаурелл ещё стоял на перроне – сам не зная, зачем. Потом уже он думал, что, может быть, пытался понять, ушло ли его странное предчувствие – то ли нехорошее, то ли просто грустное. И лишь когда подступила тоска, какая бывает от прощания, от прерванного разговора, от того, что тот, с кем говорил только что, внезапно оказался далеко, он пошёл к выходу – и отправился к автобусной остановке.
Стоило отдалиться от вокзала, как город стал затихать – медленно и постепенно, не сразу заметишь, если не задумываться. Однако Лаурелл всё же наблюдал, приближаясь к привычным местам – магазины, аптека, школа – чуть дальше от дороги, за поворотом; наконец, обычные городские дома... И – день, отмеченный встречей и расставанием, тоже постепенно становился тихим и сонным, как многие другие дни.
Сойдя на своей остановке, Лаурелл тут же понял, что домой идти ему не хочется. Он пошёл вперёд – сначала медленно, но потом понял, что не может не ускорять шага. Он как будто всегда убегал, даже если никуда не торопился. То ли от города, то ли от самого себя.
Облака, сероватые и полупрозрачные, медленно ползли по небу. Они не угрожали дождём, как свинцовые тучи, а лишь бросали тень на землю, не пропуская и без того слабые солнечные лучи. Мокрый ветер подгонял и их, и горожан – пусть слишком слабый, чтобы бить по лицу, но достаточно холодный, чтобы заставлять вздрогнуть. Серый день и серое время – если не следить за календарём, то и не поймёшь, весна ли это, едва оправившаяся от зимних холодов, или осень, устало перетекающая в зиму. Однако именно в эти дни не уделить внимания датам было сложнее, чем всегда.
В церкви гулко звонили колокола – громко, так, что их наверняка слышали и жители соседних домов, и прохожие, оказавшиеся поблизости. Однако большинство из тех, кто шёл по этим улицам, пришли не случайно: именно колокольный звон созывал их. Звон, который должен был оповещать о наступлении праздника Воскресенья.
Это был светлый день, светлое время, несмотря на погоду. Однако колокола всё равно почему-то звучали протяжно и печально. «А может быть... может быть, так кажется мне одному».
Наконец остановившись, Лаурелл рассеянно посмотрел на серое небо. Теперь вокруг него был только парк – почти безлюдный, только где-то вдалеке слышались детские голоса. Однако и они, едва раздавшись, почти сразу словно бы растворялись в этом звоне, почти осязаемом и заполнившем всё пространство. Прикрыв глаза, Лаурелл поймал себя на том, что невольно представляет себе странную картину: как люди, идущие по улицам, начинают двигаться беспорядочно, то и дело теряя направление и словно наталкиваясь на невидимые стены, созданные одним лишь звуком. И лишь несколько мгновений спустя, очнувшись, озираются по сторонам и не могут вспомнить, что они только что делали здесь.
Лаурелл потёр глаза, отгоняя внезапно набежавшую дрёму, и сам удивился своим мыслям. Праздники, какими бы они ни были, редко казались ему печальными: даже просто увидев на улице стекавшихся в одно и то же место прохожих, он невольно улыбался им вслед и хоть бы на мгновение забывал о собственных тревогах. В этот раз он впервые чувствовал себя иначе – так, словно бы остался вдали от всего остального мира. Как будто происходящее вокруг, каким бы радостным оно ни было, просто никак не касается его. Было ли дело только в том, что город покинул его друг? Или... всё-таки в странном предчувствии, которое он оставил после себя?
Он потеребил ремень сумки, которую держал рядом, – и, чуть подумав, раскрыл её и достал из внутреннего кармана небольшой свёрток. Там, внутри, спрятанный в кусочке мягкой ткани, сидел маленький деревянный заяц. Посадив его на колени, Лаурелл чуть слышно усмехнулся.
Так бывало у него не раз – внезапно, посмотрев на одну из получившихся фигурок, он сам с трудом мог поверить, что сделал её собственными руками. Нет, они вовсе не казались ему настолько совершенными – напротив, нередко Лаурелл замечал в них огрехи после того, как заканчивал работу. Дело было в ином: иногда он чувствовал себя так, будто только-только очнулся от долгого сна, и оказалось, что на самом деле он так и остался маленьким мальчишкой, смешным и нелепым, который не смог бы даже удержать в руках инструмент. Что он лишь придумал, что мог научиться хоть чему-то, а на самом деле все те крохи силы, которые он сумел в себе найти, только почудились ему.
...Маленькая комната с кроватью в углу. Она же – мастерская, та самая, которую Лаурелл не любил называть так в разговорах с другими, отчего-то каждый раз смущаясь. Может быть, причина была в том, что он никогда бы не стал называть себя мастером – и точно так же не мог назвать это место домом. Он даже не задумывался о том, нравится ли ему находиться в этой крошечной квартирке и хочется ли остаться. Однако только там он мог забыть обо всём – хотя бы ненадолго, и готов был дорого за это платить.
Колокола вновь зазвонили, как будто бы отмеряя новый отрезок времени. Лаурелл поёжился от нового порыва ветра – он чувствовал, что начинает замерзать, однако ему ещё не хотелось уходить. Отложив тряпицу, в которую была завёрнута игрушка, он осторожно посадил деревянного зайчонка на ладонь.
Совсем недавно, всего несколько дней назад, их было много – целый выводок братьев и сестёр, похожих, появившихся на свет один за другим: ещё когда праздник был впереди, Лаурелл знал, что стоит подготовиться к нему, даже без чьих-то советов. Чужой праздник... и всё же он радовался ему – по-своему. Радовался, что можно было надолго увлечься и проводить целые часы за рабочим столом, не замечая ничего вокруг. Радовался, что, если хоть какие-то из его творений будут удачными, они смогут стать чьим-то подарком или праздничным украшением – и получивший их никогда не увидит его самого. Это была странная радость на тонкой грани с отчаянием: порой, позволив себе короткий отдых, Лаурелл задумывался о том, что он словно бы опустошает самого себя. Как будто растворяется в мире, становясь невидимой тенью...
Затем он вновь забывался, берясь за следующую игрушку. Осторожно придавал ей форму, словно освобождая из-под налипшего на неё слоя дерева. Выписывал на ней узоры – порой незамысловатые, порой причудливые, а иногда – оставляя единственный цвет. Он не видел больше ничего вокруг: ни стружки на столе и под ногами, ни пятен краски на руках и одежде; не замечал усталости, пока не начинало казаться, что вот-вот пальцы начнёт сводить судорогой.
Может быть, именно из-за этого он однажды допустил неверное движение, позволив руке дрогнуть. Однако, глядя на фигурку теперь, Лаурелл всё больше убеждался, что дело было не в ошибке – если бы он хотел, то тогда, в ту же минуту, мог бы легко исправить её. Скорее, что-то внутри него восстало против этой пустоты, и родилось странное существо, которое он так и не смог никому отдать.
Лаурелл не думал больше ни о чём: ни о сроках, ни о темноте за окном – и отчаянно старался придать верные очертания кусочку дерева размером с ладонь. В действительности фигурка не отличалась от большинства других: та же мордочка со смешным носом и большими глазами, те же короткие лапы и едва заметный хвост... однако на спине зверька появились крошечные птичьи крылья. А между чуть прижатых ушей росли ветвистые рожки, как у совсем юного оленя.
Покачав лёгкую фигурку на ладони, Лаурелл снова подумал о том, что зверёк остался единственным из всего выводка. Его братья и сёстры, старшие и младшие, теперь украшали полку в маленьком магазинчике, а кое-кто из них, может быть, даже успел найти себе хозяев. Последнего же, слишком сильно отличавшегося от них, Лаурелл даже никому не показывал – и знал с самого начала, только-только заканчивая работу, что не станет этого делать. В очередной раз проведя пальцами сначала по крыльям, а затем по кончикам ветвистых рогов, Лаурелл сам удивился, какой простой была тому причина. Зверёк просто родился не в то время – как будто в насмешку над светлым праздником, который отмечали люди... а на самом деле – скорее этим же людям на потеху, а может быть, только для того, чтобы попасть под суровые и подозрительные взгляды.
«Бесёнок, - Лаурелл обратился к нему мысленно – ласково, как будто зверёк мог его услышать. И вдруг к нему пришло и иное название – так внезапно, будто кто-то нашептал ему: - Подменыш. Подменыш от фей...»
Снова зазвонили колокола, как будто бы ещё более тревожно, словно желая надоумить и предупредить как само существо, так и его создателя: нельзя быть такими неосторожными. Нельзя появляться на свет, когда тебя могут принять за посланника злых сил. Нельзя открываться, когда знаешь, уже почти чувствуешь, что тебя оттолкнут...
В это же мгновение, словно споря с этим тяжёлым и гулким звуком, зазвонил колокольчик.
Это был удивительный звон – тихий, мелодичный и совершенно невозможный. Красивый – и сравнить его можно было разве что с птичьей трелью, потому что ни один человек не способен был такого создать. Даже потом, когда всё случилось, Лаурелл не был уверен, что он действительно слышал его – может быть, это было только предчувствие, ожидание такого желанного чуда. Ведь в этом месте и в это время любой другой звук должен был утонуть. Раствориться, как капелька спасительной пресной воды в огромном солёном море. От того, что голос колокольчика нарушил этот закон, он казался ещё более чудесным.
Мелодия не оборвалась – она просто затихла, когда прозвучало ещё несколько коротких нот. Однако вместе с ней замолчали и церковные колокола – и, как Лауреллу вдруг показалось, все остальные звуки тоже подчинились этой странной музыке и на время прекратились, словно не решаясь нарушить возникшую паузу.
Растерянно оглядевшись по сторонам, Лаурелл не увидел вокруг никого – даже дети, игравшие на дорожке, то ли разошлись по домам, то ли ушли ещё дальше в глубь парка. Отчего-то это не удивило его – он был почти уверен, что, кто бы ни звонил в колокольчик только что, он не станет сразу показываться на глаза. И всё же, когда Лаурелл понял, что снова остался в этом месте один, внутри как будто что-то треснуло – и сломалось.
Он поднялся с места и на какое-то время крепко зажмурился, а потом резко открыл глаза.
Серые облака ушли, оставив вместе себя белые, и среди них, будто ничего уже не опасаясь, проглядывало голубое небо. Холод, однако, никуда не ушёл, и, когда Лаурелл выпрямился и расправил плечи, ему показалось, что ветер прошёл сквозь него, оставив в груди ледяные капли. И – пустоту...
Только теперь он понял, что в этот раз словно бы не оставил для себя ничего, отдав миру последнее, что у него было. Он был неосторожен – и теперь силы покинули его навсегда; ушло всё, и осталась лишь одна деревянная игрушка, которой он собственной рукой создал такую незавидную судьбу – отличаться от всех. Ещё раз взглянув на фигурку, Лаурелл поначалу хотел спрятать её в сумку, но затем, поколебавшись, так и продолжил держать в руке.
Постояв на месте какое-то время, он пошёл вперёд – по-прежнему в противоположную сторону от дома.
Меньше всего ему хотелось возвращаться в пустую квартиру. К воспоминанию о бессонных ночах, к беспорядку, которого он не замечал, пока не закончил работу, и к застеленной кровати, куда иногда падал без сил, даже не раздевшись. Он направился в ту сторону, откуда, как ему показалось, слышался звук, уже догадываясь, что не услышит его вновь – и больше всего на свете боясь этого.
«Пожалуйста, - Лаурелл мысленно обратился к таинственному невидимке, сам не зная, почему это оказалось так важно. – Не уходи пока...»
Он шёл неторопливо, глядя только перед собой, как заблудившийся странник, вдруг увидевший в самой чаще леса диковинную птицу. Ту, что могла оказаться и миражом и завести ещё глубже в темноту, но заставила забыть о любой осторожности.
Наконец, сделав ещё несколько шагов, Лаурелл застыл, растерявшись от нахлынувшего воспоминания.
Асфальтовая дорожка, тёмная от дождевой воды. Рябь на мелких лужах. Клумбы, на которых уже едва ли могло прорасти что-то, кроме занесённых случайным ветром семян. Ровный ряд скамеек, на которых кто-то вырезал свои имена – и, может быть, давно уже забыл об этом.
«Так уже было, - вдруг подумал Лаурелл. – Я уже видел...»
Несколько мгновений он отчаянно пытался ухватиться за этот смутный образ, чтобы понять, откуда он мог явиться и как не дать ему рассеяться, - и вдруг, не дав ему больше времени, незнакомый голос окликнул его.
Совсем тихий голос. Неуверенный и робкий... и всё же звонкий.
- Простите, пожалуйста...
Лаурелл резко обернулся – и увидел девочку.
То, что это девочка, он понял не сразу: с растрёпанными волосами, в потёртой джинсовой курточке и штанах, забрызганных грязью чуть ли не до колен, она на первый взгляд ничем не отличалась от мальчишки. Лишь приглядевшись, Лаурелл заметил короткую косичку, перевязанную яркой резинкой, и маленькое пластмассовое колечко на её пальце. И, когда девочка вновь обратилась к нему и чуть виновато улыбнулась, он уже удивился, как мог ошибиться.
- Простите, - повторила она, переминаясь с ноги на ногу. – Вы не могли бы вот так немножко отойти? У нас здесь... вот, видите, нарисовано. Здесь окоп. Мне отсюда стрелять будет надо.
Проследив за её взглядом, Лаурелл посмотрел под ноги и заметил несколько длинных линий, нарисованных обломком кирпича. Похоже, их обвели несколько раз, старательно огибая самую большую лужу, и он оказался ровно между ними и оставил несколько едва заметных следов среди рыжей пыли.
Только теперь, как будто опомнившись, Лаурелл услышал и раздающиеся тут и там шорохи, и топот маленьких ног, и, бросив взгляд в сторону, заметил, что за одной из скамеек притаился другой участник игры, крепко сжимая в руке сделанный из соломинки и кусочка цветной бумаги флажок. Точно такой же держала и девочка – и теперь, с любопытством приглядевшись, Лаурелл увидел, что на нём изображено не менее диковинное существо, чем то, которое сидело на его ладони – и, что он заметил только теперь, не успело скрыться от детских глаз. Это была юркая рыбка с длинным-длинным хвостовым плавником, маленькими крыльями и короной на голове.
- Извини, - спохватившись, Лаурелл послушался и отступил в сторону. – В войну играете?
Ещё раз посмотрев на маленькую собеседницу, он пожалел, что задал этот вопрос, тут же поняв, как глупо он прозвучал для неё. Они не играли в войну – сейчас, в эти минуты, они вели её. Любое промедление могло обернуться взятием в плен, а может быть, и выводом с поля боя. И так было бы, если бы даже ребята просто бегали и выслеживали друг друга, однако он, старший, имел неосторожность очутиться здесь именно в тот раз, когда всё было тщательно подготовлено заранее. Нарисованы флаги и придуманы гербы. И даже обозначены границы...
И всё же с удивлением Лаурелл понял, что девочку не смутил его вопрос. На её лице не было ни нетерпения, какое бывает у детей при разговорах со взрослыми, ни досады, ни тревоги, что их развлечения сочтут глупыми. Она улыбнулась – приветливо и чуть-чуть устало. Казалось даже, что саму её уже утомило это противостояние, и она была только рада воспользоваться шансом взять передышку.
- Ну да, - девочка кивнула и потеребила в руках соломинку, на которой держался её флажок. – Тут же хорошо, почти никого нет. Вчера мы тут в прятки играли. Я забралась на дерево, и меня никто не нашёл.
Она помолчала, и Лаурелл, проследив за её взглядом, вдруг подумал, что смотрит она вовсе не на него самого, а на существо, пристроившееся на его ладони. Однако девочка то ли быстро потеряла к нему интерес, то ли так и не решилась проявить своё любопытство – и, помолчав, всё же заговорила о другом.
- А туда, дальше, нам ходить нельзя, - произнесла она, махнув ладошкой, чтобы указать направление, и чуть поморщившись – так, будто ей хотелось пожаловаться на надоедливых взрослых с их запретами, но она побаивалась делать это вслух. – Мать говорит, что там ведьма какая-то живёт.
- Ведьма?
Лаурелл растерянно огляделся, вдруг снова уловив странное ощущение – то ли смущение от чьего-то незримого присутствия, то ли предчувствие, но скорее светлое, чем дурное. Однако оно возвратилось совсем ненадолго – тут же прозвучал другой возглас, вновь нарушая установившуюся тишину.
- Эй!..
В этот раз голос был другой – такой же тонкий, но громкий и воинственный. Однако, в отличие от самого Лаурелла, его маленькая спутница не ослабила бдительности, помня, что только что сидела в засаде и готовилась к бою – и потому, почувствовав угрозу, она сумела её избежать.
- Дурак, что ли?!
Лаурелл не успел опомниться, как, уронив флаг, девочка юркнула в сторону и оказалась у него за спиной – и неожиданно крепко вцепилась в его руку. В следующий миг он успел заметить ухмыляющееся мальчишечье лицо, а затем его окатило водой – лёгкие, но ледяные брызги, осевшие на плаще и брюках, как первый иней.
- Я же говорю – дурак! Не видишь, что я не играю?!
Мальчишка, так невовремя бросившийся в бой, казалось, даже не услышал, что его противница обозвала его. Растерянно хлопая глазами, он тут же убрал за спину водяной пистолет и отступил на шаг. Девочка же, ещё раз окинув его суровым взглядом, с досадой оглядела флажок, на который сама нечаянно наступила ногой.
Несколько мгновений никто больше не говорил ни слова и даже не шевелился – только, опомнившись, девочка ослабила хватку, а Лаурелл отряхнул плащ, хотя догадывался, что это не поможет – одежда всё равно намокла, и от холода по коже уже пробежали мурашки. Тут же он вспомнил, что так и держит в руке деревянную фигурку – и с облегчением заметил, что на неё брызги не попали.
- Не играет она... – наконец, пробурчал мальчишка себе под нос. И вдруг, вскинув взгляд и пристроив «оружие» за пояс, во весь голос воскликнул: - Сама хороша, трусиха! Это ты сбежала, чтоб тебя не поймали, а теперь – не играю, не играю! А ещё и прячешься за чужих!
Он резко осёкся, и оба бойца переглянулись.
Только теперь Лаурелл заметил, что они скорее смущены, чем рассержены. И, переведя взгляд с одного на другого, понял, что оба противника стали догадываться, что кому-то из них следовало бы извиниться, и они пытаются перевалить эту позорную обязанность друг на друга. И, прежде чем кто-то из них вновь засыпал другого обвинениями, он заговорил сам – может быть, чуть громче, чем было нужно.
- Всё хорошо, – он махнул рукой и улыбнулся. – Просто будем знать, что вот такая на войне правда жизни. Армии сражаются между собой, но больше всего достаётся всё равно мирным гражданам.
Подняв с земли флажок, Лаурелл осторожно отряхнул его и вернул девочке.
- Всё хорошо, - повторил он. – Ничего же не случилось.
Его голос всё-таки дрогнул, и он сам ни за что не смог бы объяснить, в чём была тому причина. Может быть, он просто случайно бросил взгляд туда, куда до этого указывала маленькая собеседница. А может быть, всё было и намного проще: ещё больше, чем оба участника, Лаурелл стыдился сам. Ведь только что он, старший, вторгся на их территорию. Туда, где не было ни родителей, ни учителей, способных пристыдить за неподобающее поведение. А вышло – вот как...
- Ладно, - проговорил он, надеясь, что никто не заметил его смятения и не встревожился ещё больше. – Пойду, пожалуй. Постараюсь больше не попадаться. – Не дожидаясь ответа, он отошёл на несколько шагов и, обернувшись, помахал рукой. И повторил те же слова, которые до этого уже звучали для близкого ему человека, а теперь – для незнакомых ребят: – Берегите себя.
В мокром плаще стало совсем зябко, а от торопливой ходьбы порывы ветра, холодного и неприятного, будто пронизывали насквозь, однако Лаурелл всё равно пошёл вперёд быстро-быстро и не желал ни останавливаться, ни оборачиваться. Ему хотелось поскорее уйти, чтобы никто из ребят больше не думал о нём, и он даже ненадолго забыл и о звучавшем колокольчике, и о странных словах девочки.
«Там живёт ведьма...»
Только убедившись, что поблизости уже никого нет, Лаурелл замедлил шаг, а потом остановился, переводя дыхание. Он удивился, как часто стало стучать сердце – как будто бы только что он бежал очень долго, спасаясь от неведомой опасности, и, наконец, ему удалось скрыться.
Оглядевшись, Лаурелл понял, что ни разу не был в этой части парка и даже не был уверен, что парк настолько велик. Здесь было ещё тише и темнее, чем везде, а дорожка начинала расширяться и вела к небольшому фонтану, который, похоже, не работал уже давно. Вокруг фонтана тоже стояло несколько скамеек – некоторые из них успели покоситься, но остальные стояли ровно, будто ожидая, что вот-вот придёт кто-то, готовый пристроиться здесь, в тени, и вести тихие разговоры.
«Ведьма, - снова прозвучал эхом в памяти тонкий голосок. – Там живёт ведьма...»
И вдруг, почти сразу же, Лаурелл застыл.
Он снова услышал звук. Однако это больше не был тихий и манящий колокольчик – это был знак тревоги. Тихое постукивание – как будто погремушка...
Почти сразу же он заметил и источник этого звука. В нескольких шагах от него, напрягая мускулы длинного тела, свитого в спираль, замерла змея – и пристально смотрела на него немигающими глазами.
Лаурелл даже не понял, что почувствовал в этот миг. Он не успел даже испугаться, не успел сделать и шага назад – а в следующее мгновение его как будто парализовало, и он понял, что не сможет сделать ни шага. Не сможет... ничего вообще.
«Откуда она здесь?..» - пронеслась в голове беспомощная, глупая мысль. Даже если бы он знал ответ на этот вопрос, это не было бы важным – гремучая змея уже заметила его. Может быть, даже почуяла в нём опасность. И он не знал, что нужно делать – детёныш города, никогда не видевший вблизи никого из опасных тварей.
Несколько мучительных мгновений тишины – и вдруг Лаурелл почувствовал лёгкое прикосновение к ногам. Однако это была не змея – та всё ещё глядела на него, замерев, лишь еле заметно подёргивая кончиком хвоста с погремушкой, но не приближалась. А у его ног оказалась кошка.
В первый миг Лауреллу показалось, что зверёк, тоже заметив ядовитую хищницу, ластится к нему, желая защиты. Однако тут же кошка вздыбила шерсть – и яростно зашипела.
Первой его отчаянной мыслью было – подхватить кошку на руки, бежать прочь, чтобы змея не напала на неё. Он медлил лишь мгновение – только из-за растерянности, вдруг осознав, что в руках держит игрушечного зайчонка, о котором до этого успел почти забыть. Однако этого промедления хватило, чтобы после он сразу же мог понять – его помощь не потребуется.
Змея зашипела в ответ – по ней, однако, уже невозможно было понять, злится она или лишь предостерегает. И вдруг, словно в мгновение потеряв к двум чуждым ей существам: человеку и зверю – интерес, она расслабила тело – и отползла в сторону, скрываясь в кустах.
Только теперь Лаурелл запоздало шагнул назад. На него вдруг накатила слабость – и одновременно с этим пришли отчаянные мысли, полные тревоги. «Здесь же дети, - вдруг подумал он. – Предупредить их...» Он огляделся по сторонам – и тут же понял, что кошка, прогнавшая змею, исчезла. И – почти сразу же – что он всё равно здесь не один.
Он увидел незнакомку.
Она сидела на одной из скамеек, закутавшись в шаль и склонившись над книгой, которую держала на коленях, и, казалось, не замечала ничего вокруг. Ветер теребил её волосы, рассыпавшиеся по плечам, и порой неосторожно бросал тонкие пряди ей на лицо, однако она даже не поправляла причёску. Она выглядела так, словно провела здесь уже много времени, так увлечённая чтением, что ничто не могло помешать ей. Однако Лаурелл готов был поклясться, что не видел её здесь ещё несколько минут назад. Она словно бы возникла из воздуха – странная и невозможная.
А у её ног, извиваясь, расположилась змея.
Заметив её, Лаурелл едва не вскрикнул, однако голос не подчинился ему. Он снова боялся пошевелиться, издать хоть звук, теперь уже чувствуя – одно неосторожное движение, и змея, встревожившись, бросится на ту, что оказалась ближе к ней. А ведь её, одинокую, никто защитить не мог... И только подумав об этом, Лаурелл вдруг понял, что ей вовсе не требуется защита.
Девушка опустила ладонь, и змея подняла голову. Застыла, высунув язычок – и после этого позволила девушке взять её на руки, спокойно и легко, как простое домашнее животное, а потом пристроилась у неё на коленях, закрыв собой книжные страницы. Незнакомка быстро взглянула на неё, тоже – как на знакомое нашкодившее животное. И после этого Лаурелл почувствовал, что теперь она смотрит уже на него.
- Удача капризна, - произнесла она, едва заметно покачав головой, - но бережёт того, кто приглянулся ей. – И вдруг добавила: - Тень беды не коснётся крылом творца, ибо мир благосклонен к нему.
Стало как будто бы ещё тише – настолько, что теперь было даже слышно, как в лужу на асфальте с дерева упала капелька воды и тут же разбилась.
«Так не бывает. Такого просто не может быть...»
И почти сразу же в очередной раз зазвучал детский голосок, теперь езё увереннее:
«Ведьма...»
И вдруг ушедшее было чувство повторения вернулось – и стало усиливаться с каждым мгновением.
Лаурелл как будто бы уже угадывал, что произойдёт в следующую секунду. Где-то вдалеке невидимый прохожий рассмеётся, и этот смех тут же тоже растает в наступившей тишине. Ветер шевельнёт уголки книжных страниц. А незнакомка снова взглянет на змею у себя на коленях – и, может быть, растворится, как призрак, уже вместе с ней, оставив после себя лишь едва различимую серую дымку.
Лаурелл вздрогнул, действительно услышав шелест книжных страниц. И почти сразу понял, что остальные его догадки не подтвердились.
Незнакомка всё ещё смотрела на него – странно, будто не простое любопытство заставило её приглядеться к случайному встречному, а так, словно она желала убедиться, что не обозналась. Что перед ней стоит давний знакомый, а может быть, даже человек, которого она и ждала всё то время, пока находилась здесь. Ждала ли она ответа? Лаурелл не мог этого понять – и в любом случае не мог найти слов.
Заставляя себя сбросить оцепенение, он сделал несколько шагов – к ней, едва переставляя ноги. И вдруг, снова почувствовав на себе её взгляд, вспомнил, что всё ещё держит в руках деревянную фигурку, которое должно было быть скрыто от чужих... и уже второй раз за день попалось им на глаза. Как, должно быть, глупо он выглядел – перепуганный, в мокрой одежде, с игрушечным зайчонком на ладони... Может быть, если бы так увидел его другой чужой человек, он бы не решился даже подойти к нему и постарался скрыться с его глаз, не вспоминать больше о том, что кто-то застал его таким нелепым. Однако в этот раз он чувствовал, что просто не может убежать.
Может быть, незнакомка уловила это его чувство – и одновременно с этим его нерешительность. И заговорила первой – негромко, вкрадчиво, глядя Лауреллу прямо в глаза:
- Любите ли вы сказки так же, как люблю их я?
Меньше всего Лаурелл ожидал подобного вопроса – и всё же в счледующий же миг понял, что не может оставить его без ответа. Он медленно кивнул, стараясь отогнать и смятение, и испуг.
- Да... – тихо проговорил он. И добавил, неожиданно для самого себя, смущённо и робко: - Откуда вы знаете?
Он присел на скамейку – рядом, но всё же на почтительном расстоянии от незнакомки. Змея у неё на коленях зашевелилась – и вдруг, как будто нарочно, свернулась иначе, так, что теперь картинка в книге оказалась видна. Рыжими и розовыми тонами, нежными, но всё равно яркими, там было нарисовано закатное солнце, чуть скрытое облаками. На его фоне вполоборота стоял то ли мальчик, то ли юноша, с тревогой глядел на небо и робко тянул руку вверх, будто пытаясь прикоснуться к чему-то далёкому, но дорогому его сердцу. Вместе с ним на рисунке были и другие герои: высокая и крепкая лучница с развевающимися длинными волосами, девочка в кружевном платье и серебряной короне, и, наконец, женщина в чёрном одеянии и с магическим шаром в руках.
«Ведьма...»
- Вначале было слово и словом была сотворена первая сказка о колыбели мире и человеке, - Лаурелл так и не смог понять, было ли это ответом на вопрос или незнакомка вновь заговорила о чём-то ином, будто не услышав его слов. – И повелось с тех пор, что лучше всех мир чувствуют дети, ведь в душах их с рождения живёт первозданная сказка, еще нё осквернённая образами печали и лжи.
Она бросила взгляд на Лаурелла, но тут же перевела его снова на книгу и ненадолго замерла, словно только что вспомнила и осознала причудливый ход, имевший место в её сюжете.
- Однако не только детям подвластна истина, - незнакомка продолжила говорить, и Лаурелл был уверен, что она внимательно следила за его взглядом, пока он рассматривал неизвестных ему героев. Его чем-то притягивала эта книга, рождая то же чувство повторения, что и несколько минут назад. – Ведь существуют во вселенной также и творцы, чей дар - умение приручить сказку - велик и благословенен. В руках их истинное волшебство, но путь творца тернист и лишён покоя.
После этого девушка замолчала опять – и Лаурелл застыл, чувствуя, как его бросает в жар.
Она говорила спокойно, без осуждения или насмешки, словно рассуждала вслух и не нуждалась в собеседнике, а фразы её были причудливы и витиеваты – казалось бы, в них трудно уловить что-то одно, ясное и близкое. И всё же, ловя каждое слово, Лаурелл заметил, что девушка словно бы ждёт его ответа или даже просто пытается угадать этот ответ. По его глазам, по стуку сердца, который стало слышно ещё сильнее. И... что она знает намного больше, чем можно было предположить. Лаурелл смотрел на неё – почти чувствовал, как что-то внутри отдаётся болью от потревоженного воспоминания.
Когда он понял, что больше всего ему хочется нарушить затянувшуюся паузу, слова сорвались с губ сами – совсем не те, которых можно было ожидать. Он лишь спросил – тихо, но отчаянно:
- Скажите... а о чём эта книга? Та, которая у вас... Ведь вы прочитали её?
Лаурелл не знал, желал ли он так уйти от разговора, который показался ему мучительным – или, наоборот, готовился к нему. Однако его собеседница вдруг улыбнулась, как будто предчувствие не обмануло её, и она готовилась услышать не ответ, а новый вопрос.
- Эта книга не принадлежит мне, - и её ответ вновь не был ответом – она словно бы просто продолжала рассказ. - Когда настал её час, она лишь поделилась со мной своей сказкой, а теперь должна вернуться туда, откуда пришла. Однако как знать, не станете ли вы следующим, кому она захочет нашептать собственную историю. И тогда вы сумеете сами отыскать ту истину, к которой стремится ваша душа.
Снова зашевелилась змея – как будто подчинившись безмолвной просьбе, она поползла вверх и застыла, как будто глядя через плечо девушки. А та медленно закрыла книгу – и только теперь Лаурелл увидел сделанное золотистым оттиском название. Задумавшись, он как будто бы повторил жест изображённого на картинке мальчика – протянув руку, он осторожно коснулся книжной обложки, не пугаясь уже даже змеиного взгляда. Он завороженно смотрел на буквы, сложенные в единственное слово – «Подменыш».
Отдёрнув ладонь, будто обжёгшись, Лаурелл уже обеими руками чуть крепче сжал деревянную фигурку – и тут же, даже почти не глядя на неё, ослабил пальцы и осторожно погладил чудное существо по голове.
- Да! – он впервые заговорил в полный голос – и тут же осёкся. – Я хотел бы... если можно...
Он снова опустил взгляд, и ему показалось, что маленькое существо, родившееся у него в руках, будто бы слышало все его мысли, которые он не мог выразить, – и теперь смотрит вокруг то ли с мольбой, то ли с надеждой. И ещё больше Лаурелл удивился, когда его собеседница опять перевела взгляд на игрушку и улыбнулась.
- Чудесное, во что утратили веру люди, - вновь понизив голос, произнесла она, – обретает жизнь благодаря мастерству творца. Существо, рождённое в колыбели ваших рук, беззащитно как дитя, только что явившееся на свет, но наделено характером и беспрекословной любовью к миру и создателю, ведь и оно было рождено в любви.
Лаурелл вновь посмотрел на деревянного зверька, и ему показалось, что тот вот-вот печально кивнёт головой, тряхнув маленькими рогами. Или просто опустит взгляд и ещё сильнее прижмёт уши, словно услышав угрозу или упрёк. Это могло показаться странным – ведь в словах девушки не было ни того, ни другого. Они были добрыми – и не подумаешь, что незнакомка, одетая в чёрное, держащая на руках змею, будет с искренней улыбкой смотреть на маленького деревянного зайчонка. Однако, кроме доброты, было в этих словах и что-то ещё. Печаль... или, может быть, сочувствие.
Именно в этот момент, рядом с таинственной девушкой, Лаурелл вдруг почувствовал странное спокойствие, как будто бы невидимая птица прятала его под огромным крылом. Защищённость, какой он не знал уже много лет... Как будто он сам подобен своему созданию – и открывает своё сердце и незнакомке, и миру.
- Простите... - прошептал он. – Вы так неожиданно заговорили об этом. О словах. О сказке... – голос всё-таки дрогнул, - и о любви. Именно сейчас... Как будто всё знаете обо мне.
Опустив взгляд, Лаурелл вновь посмотрел на последнее из своих творений. Оно уже переняло тепло его рук – и вдруг Лаурелл даже удивился этому. Тому, что действительно способен ещё делиться этим теплом, что оно вообще осталось у него. Рождённое в любви... неужели – возможно?
«Прости меня...»
Он почувствовал, что на этот раз собеседница не станет нарушать молчание первой. Она слушала его – и он, тоже впервые за долгое время, понял, что не стыдится говорить. Не боится потревожить кого-то, не боится, что его речь окажется неуместной. И – просто не может промолчать.
- Знаете... - начал он, - иногда... мне жаль, что его сделал именно я, а не кто-то другой. Его... и остальных. Если бы ими занимался настоящий мастер, который живёт, чтобы совершенствовать только это умение... им бы повезло больше. Они были бы... красивее. Живее. Лучше, чем у меня. Мне мастером не стать.
Именно так – опустошая себя, старательно подбирая слова, он не говорил ещё ни с кем. Может быть, даже с Мельхиором, хотя и доверял ему больше всех, кого когда-то знал. Не потому, что стыдился, думал, что от него отвернутся... просто – чувствовал, что едва ли кто-то сможет помочь ему. А оставлять кого-то беспомощным наедине с чужими словами, полными отчаяния, ему не хотелось. И... в этом он не сразу признался себе – он боялся, что, если о пустоте говорить вслух, то она возьмёт верх окончательно. А без этого – была ещё надежда. Может быть, она уйдёт, рассосётся сама, как шрам... может быть, если немного ещё подождать...
И всё же он доверился ей – незнакомке, ведьме, девушке, словно бы сошедшей с книжных страниц. Как будто бы безумие поселилось в нём, похожее на пьянящее головокружение над пропастью, и это безумие желало окончательно опустошить его.
- Я как будто бы высекаю на дереве слова, - теперь Лаурелл смотрел не на собеседницу – на небо, остановив взгляд на облаке, которое напоминало огромную птицу. – Как будто придаю им форму... не такую, как на бумаге, чтобы хоть как-то воплотить их. Сказки и... и всё другое. Но у меня ничего не выходит, как нужно. Потому что самих слов у меня нет. Есть то, что я хочу сказать, но слова не приходят. Очень давно... они ушли. Поэтому я лишь заполняю пустоту. А в мастерстве, которое нужно лишь для этого, никаких высот не достичь. Особенно если не стремишься к этому.
Как и в первый раз, когда он пришёл в это место, Лаурелл помолчал – и откинулся на спинку скамейки.
Внутри опять зашевелился болезненный комок, и он в который раз отчётливо представил комнатку, куда предстояло вернуться. Рабочий стол с заготовками: удачными и не очень. Окно с полупрозрачными шторами и пустой подоконник. И – спрятанная в один из ящиков стола тетрадь, о которой он вспоминал почти каждый день и тут же, стараясь выбросить её из головы, брался за очередную деревянную фигурку. Порой он делал и одинаковые – чтобы множество раз воплощать один и тот же полюбившийся образ... и не думать о том, что новые так и не родились.
- Я просто не могу остановиться, - на этот раз Лаурелл едва узнал собственный голос – он стал холодным, словно это пустота замораживала его изнутри. Он как будто потерял всякую жалось к самому себе – если она вообще была у него когда-то. – Но ведь я знаю... что не останусь доволен. Ведь слов нет. А мне нужны они. Вы говорите о любви... но я не знаю, способен ли ещё на неё. – И вдруг он сорвался – его руки задрожали, и он чуть крепче прижал к себе игрушку. И произнёс, чувствуя, как в горле встаёт комок, как у мальчишки, подобравшего раненого птенца: - Разве... разве может ему быть хорошо со мной?
На незнакомку Лаурелл всё ещё не смотрел и вздрогнул, когда вдруг снова услышал тихий перестук. Змея на её руках едва заметно шевельнула кончиком хвоста – и тут же опять раздался еле слышный перезвон. Нигде не было видно колокольчика – и всё же он звучал, как будто утихомиривая и змею, и душу человека, на которую та едва не напала.
- Зверя не обманешь, он чует истину, - девушка легко провела кончиками пальцев по змеиной коже, словно подтверждая свои слова. Хищница застыла – и, казалось, если бы она могла, то прикрыла бы глаза, готовая погрузиться в счастливую дрёму. Тут же девушка подняла взгляд – и Лаурелл понял, что теперь она смотрит на него. Очень внимательно. И очень серьёзно. - Он говорит, что ему хорошо с вами, и он любит вас. Ведь и вы любите его, - она даже не дожидалась ответа – похоже, она была так уверена в своей правоте, будто и впрямь читала мысли игрушечного зверька. - Творец дарует жизнь своим творениям, наделяя их душой.
Лаурелл осторожно поднёс зверька поближе к лицу. Ему показалось, что внутри зашевелилось что-то крохотное, испуганное, слишком живое для этого мира – точно такое же, как и зверёк, в которого он, может быть, и вложил именно это отражение части себя. Как будто забытое... и самое беззащитное.
- Музыка, слова, глина, холст или дерево, - девушка продолжила – чуть тише, - не имеет значения, какой материал использует творец. Вера рождает чудо. И когда, подобно цветку, раскрывается его дар, вселенная отзывается тысячей удивительных историй. Творите и благословит вас мир.
Эти слова уже не сопровождал ни один жест – и всё же Лаурелл как будто почувствовал прикосновение. Едва заметное, невозможное... только такое и бывает, когда случается чудо. А он был уверен – то, что происходило с ним, нельзя было назвать никак иначе.
«Ведьма...» - снова прозвучал голос девочки.
Однако теперь Лаурелл сомневался в её правоте.
Или даже – удивлялся, как не подумал об этом раньше.
Её голос, её образ. Взгляд её глаз – такого не может быть у человека и ме может быть даже у ведьмы. Опасное создание, так легко подчинившееся её рукам, доверившееся ей. Её слова...
- Боже... – Лаурелл заговорил еле слышно, и у него всё равно перехватило дыхание. – Я никогда не думал, что скажу кому-то такое. Думал, так бывает только в книгах, в каких-то чужих историях... Но... Ведь вы ангел, да?
Ещё прежде, чем он произнёс эти слова, он начал чувствовать, как чудесная сила действительно начинает заполнять его. Вытесняет всю пустоту. Как будто бы и не было этих долгих мучительных дней, даже месяцев. Как будто он вообще никогда не сомневался в том, чему хочет посвятить свою жизнь. А сомнения были только короткой усталостью, какая бывает после нескольких дней непрерывной работы. И теперь он увидел светлый сон – и усталость ушла тоже.
Однако, как только он заговорил с ней, как только к нему пришло осознание, к этому чувству прибавилось и другое. Защемило в груди – так, что захотелось плакать. Конечно же, она ангел. А ангелы не остаются на земле. Она явилась сюда однажды – и сейчас исчезнет, словно действительно была только сном. Лаурелл знал, что не скажет ей об этом ни слова – и всё же не мог заставить себя смириться с этим. Он не хотел перестать её видеть так быстро. Не хотел её отпускать.
«Не исчезайте...» - единственная мысль вдруг осталась от него.
И, может быть, она услышала её, даже непроизнесённую.
- Ангелы не ходят по земле, - проговорила незнакомка, покачав головой. И вдруг Лауреллу послушалась в этом голосе какая-то невозможная тоска, а может быть, усталость. - Их удел - парить высоко, достигая вершин гор... достигая небес и звёздных светил.
Она посмотрела на небо – всё такое же серое, и тут же перевела взгляд снова на книгу. И всё же поднялась с места, коротким движением поправив накидку. Змея, до этого замершая, обвилась вокруг её руки, как будто не хотела остаться одна.
- Библиотека, которой принадлежит книга в моих руках, расположена вблизи от парка, - девушка заговорила опять, негромко и снова глядя Лауреллу в глаза. - Посетив её завтра вечером, вы вступите на путь, где вам предстоит стать частью великой тайны и где в предчувствии вашей сказки томится целый мир. – Чуть помолчав, она добавила: - Я буду ждать вас.
Будто очнувшись от сна, Лаурелл тоже резко поднялся.
У него снова перехватило дыхание – от этого чуда, от невозможности всего происходящего, и – от того, что это действительно случилось, именно с ним. Он не мог даже думать о том, достоин ли этой встречи, заслужил ли такие слова. Всё, что он смог, - лишь произнести короткий ответ, отчаянный, но – такой необходимый, чтобы не спугнуть это чудо молчанием.
- Я... приду, - быстро сказал он. – Обязательно.
Ему вдруг показалось, что время, до этого застывшее, тут же побежало быстро-быстро. Поэтому, боясь опоздать, Лаурелл задал ещё один вопрос, уже даже не стараясь избавиться от дрожи в голосе:
- Простите... как вас зовут?
Молчание продолжалось совсем недолго, но Лаурелл уже испугался, что так и не услышит её голоса.
- Лоренца, - наконец, девушка тихо ответила – и перестала быть просто незнакомкой.
Прежде, чем она ушла, Лаурелл улыбнулся ей – и тоже назвал своё имя.
Девушка кивнула, и он подумал, что на этом разговор окончен. Однако, сделав несколько шагов, Лоренца ещё раз обернулась и произнесла, так же тихо и так же серьёзно:
- Удача хранит вас, - те же слова, что она сказала и самыми первыми, - да не дремлет тень за вашими плечами. Будьте бдительны. Но не бойтесь её, ибо судьба благоволит вам.
Лишь провожая её взглядом, Лаурелл заметил, что звон церковных колоколов утих. Почти ничто не нарушало тишины, пока он смотрел, как фигурка в тёмно-сером удаляется всё больше и больше. И, когда Лаурелл всё же потерял её из вида, он вдруг понял, что испытывает совсем иную тревогу, чем можно было ожидать.
Верно, она предостерегала его. Но он боялся не за себя.
«Лоренца...» - повторил он про себя. На первый взгляд казалось, что ничто не может ни напугать её, ни заставить растеряться. И всё же... Пусть она не считала себя ангелом, она всё равно слишком сильно напоминала существо из другого мира – тонкого, невидимого глазу, слишком хрупкого... и настоящего. Честного. Не такого, как привычный.
«Пусть с ней всё будет в порядке, - сказал он про себя. – Пусть...»
Он вдруг подумал, что, может быть, то странное чувство, пришедшее к нему на вокзале, вовсе не было в действительности связано с Мельхиором. Может быть, оно было предчувствием именно этой встречи – и грядущей тревоги за таинственную незнакомку. Или... всё это и вовсе было единым. Встреча и расставание. Воспоминание о скрипке в руках музыканта и тихий звон, предвещающий чудо.
Не заботясь о том, видит его кто-то или нет, Лаурелл замер – и приложил ладонь к груди.
Ему показалось, что там, внутри, дрогнул потревоженный колокольчик.

* * *


Лишь вечером, готовясь ко сну – или к бессонной ночи – Лаурелл вдруг понял, чем этот образ так дорог ему. Воспоминание было одновременно печальным и светлым – так внезапно начинает играть старое радио, считавшееся сломанным, или вываливается из платяного шкафа пыльная, но когда-то такая любимая игрушка, забытая и преданная. Воспоминание о празднике, который не повторился...
Это было много лет назад, в последний день занятий перед празднованием Рождества. Этот день начинался как самый обычный: весь класс собрался в кабинете, ожидая начала урока, разве что больше, чем всегда, желая, чтобы и это занятие, и все оставшиеся прошли как можно скорее. Некоторые догадывались, что перед Рождеством, раз это особенный день, учителя и родители могли приготовить что-нибудь чудесное – какое-нибудь поздравление, или уж хотя бы отпустить всех с последнего урока немножко пораньше.
Взрослые действительно могли дождаться конца занятий, собрать всех ребят вместе, поздравить и отпустить по домам. Никто не предполагал, что чудо случится так быстро. Чудо, которое наверняка запомнилось на все каникулы даже самим учителям – просто потому, что они решили вручить приготовленные подарки сразу, перед самым первым уроком. Должно быть, все решили, ребята просто порадуются, и это подбодрит их и поможет пережить самый сложный учебный день – последний.
Маленькая коробка, не больше кулака, перевязанная блестящей тесёмкой и украшенная парой наклеек, стояла на парте у каждого. Должно быть, это постарались родители: выбирали подарки, упаковывали, заматывали в яркую бумагу, завязывали банты. Коробки отличались цветом, длиной тесёмки, отблесками на бумаге – совсем немного, но достаточно, чтобы вышло ещё лучше, чем если бы подарки упаковывали по образцу. Удачнее. Чудеснее.
Рядом с коробкой лежало по леденцу на палочке и по три шоколадных конфеты; внутри, среди мягкой ваты и запутавшихся в ней обрезков цветной фольги, пристроилось, как в гнезде, по два колокольчика. Это были ёлочные игрушки, и они должны были цепляться к колючим веткам петельками. Лаурелл даже помнил, что у девочек они были все разукрашенные, у них же – просто серебристые, посыпанные блёстками, которые липли к пальцам и в итоге оказывались на лицах и на одежде.
Ёлки стояли в доме почти у каждого, но стоило новым игрушкам, предназначавшимся для их украшения, попасть в детские руки, как о том, куда их следует вешать по правилам, все тут же позабыли.
Начали игру самые любопытные, поднеся новую игрушку к лицу и проверив, какой звук она издаёт – оба колокольчика по очереди. Подхватили отъявленные хулиганы, заметив тут же отразившееся на лице учительницы недовольство и заговорщически усмехаясь. Девочки, оценив красоту подарка, стали цеплять колокольчики к одежде и вешать на косички. Кивнёт кому – и зазвенит...
Не всем, конечно, такое приходило в голову: кто-то поначалу налюбовался и убрал подарок, бережно завернув его в вату из коробки. Кое-кто даже фыркал, глядя на получающих замечания одноклассников: мол, а я-то слушаюсь и всё правильно делаю, убрал и оставлю до дома. Только даже у самых правильных и послушных порой появлялись тревожные мысли: вдруг они бегают вот со своими подарками, а твой куда-то потерялся? Не сдержавшись, они вытаскивали их украдкой, когда становилось совсем страшно, чтобы убедиться: вот они, лежат две голосистых, хоть и притихших «птахи», и позвякивают. И очень часто именно в этот момент звучал заговорщический шёпот...
Придумавшие план уже видели его воплощение в действии, его красоту и гармонию – чтобы в одночасье все-все повскакивали с мест, подняв в воздух колокольчики, и устроили такой звон, чтобы слышно было если не на всю школу, то хотя бы на весь этаж. Им было неважно, чем эта затея станет для остальных. Для тех, кому предстояло стоять лицом к доске, как в бою, поднимая заветный колокольчик, и впервые чувствовать единение.
Тогда, в те далёкие годы, Лаурелл уже успел понять то же, о чём думал в этот день: отличаться от всех – это совсем не обязательно хорошо. Или даже так: это хорошо лишь тогда, когда ты чем-то превосходишь других. Быстрее всех пробегаешь эстафету, оглашая весь спортзал радостным кличем. Лучше всех решаешь самые сложные задачи. Если же ты просто немножко другой, то это не принесёт никакой радости. Над тобой просто посмеются – и ты сразу поймёшь, что, если когда-то тебе приходило в голову гордиться своим отличием, это было самым большим твоим заблуждением. А когда-нибудь, прячась от чужих взглядов и насмешек, ты больше всего на свете будешь мечтать: вот бы стать таким же, как все...
«Нет ничего беззащитнее...»
Потом учителя удивлялись, что в игру вступили даже тихони, всегда жмущиеся к стенкам и не доставляющие им хлопот. Однако именно они оказались самыми преданными сообщниками тем, кто больше всего хотел устроить переполох. Взрослые забыли, как это бывает: когда втайне не веришь: неужели это они мне? Неужели это меня дёргают за плечо и посвящают в общий заговор, незамысловатый, но действенный? Неужели я наконец-то, хотя бы раз, стал частью того целого, что обычно гонит меня прочь? И становится и тепло-тепло, и страшно. Не покидает ощущение, что это должно быть с кем-то другим. Что это просто какая-то путаница. И всё же...
«Слушай: как только она отвернётся...»
Те, против кого объединялись раньше, кого загоняли в угол и забрасывали скомканными бумажками, теперь вместе с бывшими противниками выступили против общего врага – скучных взрослых. И кажется, что и не было никаких обид, и этот бой, нынешний, нет, не бой, а триумфальный парад, самый главный. Всегда самый главный...
А оправдание, если вдруг что случалось, нашлось у каждого.
«Я был не один».
«Там были все».
«Вообще все!»
И что бы ни говорили про то, как глупо повторять за хулиганами и бездельниками, это всё равно было бы оправданием. Даже если ругают в одиночку. Всё равно же – как будто вместе... И именно это казалось чудом.
Может, это было чудо, может, иллюзия. Ведь потом, после каникул, всё вернулось на свои места... А жалко было только одного, хотя вряд ли дети задумывались об этом по-настоящему. Скорее всего, они осознавали это сердцем, но не могли бы сказать словами. А ведь слова были очень простыми.
«Жалко, что это не повторилось».
А колокольчики так и стояли на полке рядышком даже после того, как с ёлки убрали все игрушки, и их снимали с нового «места жительства» лишь тогда, когда стирали пыль. Тогда они звенели в руках и поблёскивали на свету. Как живые, просто очень сонные и уставшие. Как дети после праздника...
Лаурелл сначала удивлялся, что такое воспоминание пришло к нему после встречи с Лоренцей. Детские забавы никак не могли касаться её. Скорее, при взгляде на неё, при разговорах с ней думалось, что она и вовсе никогда не была маленькой. И тем более не пряталась от сверстников, как когда-то прятался он сам.
Он понял всё потом – когда и первая, и следующая встреча были уже позади. Когда у него появилось время, чтобы немного задуматься, почему такое безумное чувство поселилось в его сердце.
Дело было не в том, сколько лет назад всё случилось и каким он, Лаурелл, был маленьким тогда. Дело было во внезапном чувстве общей тайны и чуда, которое Лоренца вернула ему. Стоя перед ней, говоря с ней, слушая её, Лаурелл точно так же едва мог поверить, что всё это происходит с ним. И – что это мгновение не будет последним, и спустя всего несколько дней всё случившееся не обернётся лишь смутным воспоминанием, о котором не решаешься даже заговорить, потому что оно больше не вернётся.
Всё вернулось - и много раз преобразилось, и радуя, и пугая.
Тогда же, в тот день, что сперва был таким серым, всё было ещё впереди.

Вопрос: Поддержать кошку:
1. Я всё ещё читаю 
8  (47.06%)
2. И мне даже нравится 
9  (52.94%)
Всего: 17
Всего проголосовало: 9

@темы: Творчество_тексты, Зазеркалье и снег

URL
Комментарии
2016-08-25 в 00:43 

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
* * *


читать дальше

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

сказки долгой зимы

главная