00:30 

* * *

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
Дальше.
Хочется сейчас выложить побольше, потому что всё ещё представление персонажей, а оно должно идти в определённом порядке. А дальше посмотрю уже...
Скорее всего, там что-то ещё будет в комментариях - это должно быть выложено в одной записи.

* * *

...Была в огромном мире одна маленькая северная страна. Когда-то она была дикой, когда-то – жестокой и гордой; успела она познать и голод, и мор, и войну, и даже не одну. Бывало, что там ценили только пламя и металл, однако случались и мирные времена. Это была очень, очень старая страна, и она очень устала и от собственной гордости, и от бед, и от многих зол. Однако и не сказать было, что старость её проходила в горе; не так уж и плохо жилось там людям теперь – те, кто рождались там, чувствовали себя спокойно. Так привыкает каждый новый хозяин к старому надёжному дому.
Был в этой стране город, совсем небольшой, хотя и далеко не деревенька. Однако не так уж часто заходили туда поезда, не так уж много людей знали о его существовании, а потому иным казалось, что и вовсе нет этого города на карте. «Ты бывал там?» - спрашивали люди друг друга. И все, кому бы ни задавали этот вопрос, за редким исключением, или пожимали плечами, или зачем-то начинали растерянно озираться по сторонам.
Однако же город существовал. И в нём жил, среди прочих, один мальчик.
Этот мальчик был обычным ребёнком из совершенно обычной семьи. Сколько он ни старался, он не мог припомнить никаких особенных слухов об улице или о доме, где он родился, и день его рождения тоже приходился на обычный день года, не связанный ни с какими приметами и праздниками. Родители его почти никогда не кричали друг на друга и не ссорились, а просто были, ходили на работу и возвращались домой усталыми по вечерам. Даже сны снились ему очень редко.
Никогда он не мог вспомнить и о том, когда же именно жгучее, непреодолимое желание чего-то необыкновенного, чудесного и невозможного по людским меркам прокралось в его жизнь и захватило её. Когда он стал старше, ему начинало казаться, что этот интерес к чему-то таинственному следовал за ним по пятам всегда.
Однако он никому напрямую не говорил, как мечтает о встрече с тайным посланником или об умении предчувствовать будущее. Ведь у такого обычного ребёнка не должно быть желаний, которые разрушили бы то спокойствие, которое подарили ему родители. Откуда-то мальчик знал, что, стоит ему сказать о таком взрослым, как над ним в лучшем случае посмеются, а в худшем – скажут, что он неблагодарный и глупый, раз не умеет ценить того, что у него есть. Впрочем, иногда он не знал, какой из этих ответов показался бы ему страшнее.
Он знал, что должен радоваться своей тихой жизни, в которой не происходит ничего страшного. Радоваться тому, что на него накладывали не так уж много запретов – ведь старшие в его семье знали, что он совсем обыкновенный, а значит, и сам не решится сделать ничего такого, что следовало бы заранее запрещать. Они знали также и то, что он достаточно разумен и не захочет их расстраивать, и просто всегда ему об этом напоминали.
В конце концов, он должен был радоваться заботе о нём, времени, которое на него тратят. Наконец, подаркам, которые дарят родители. Он должен был восхищаться ими и удивляться им, чтобы никого не обидеть, даже если не видел в них ничего особенного и забывал об их существовании через пару дней. Обо всём этом он как-то догадался сам, хотя его никто не просил о подобном.
(Если, однако, говорить о подарках, то на самом деле он ценил их. Только не так, как от него ожидали, и не так, как ему самому казалось правильным со слов взрослых. Он ценил их тайно и почти неосознанно. Например, одной из любимых игрушек у него была крошечная фигурка из набора с железной дорогой. Одна-единственная – из всего, что там было. Это был мальчик в школьной форме, который, как предполагалось, должен был стоять на перроне и терпеливо дожидаться прихода поезда. Вокруг него было много других: машинист, регулировщик, другие пассажиры и даже собака, однако все они были только дополнением, только декорацией. Рельсы и шпалы мальчик даже ни разу не собрал все вместе, как полагалось, не разобравшись в них, и поэтому путь поезда обрывался, когда он пытался объехать весь маршрут.
Тогда ему сказали, что ему, должно быть, и незачем покупать столько вещей, раз он бросает их так быстро, почти не поиграв. Сказали не с криком, а со вздохом, в котором была то ли усталость, то ли разочарование. Вслух мальчик обиделся, но в глубине души не мог не согласиться, почувствовав их правыми, а себя – виноватым, хотя он сам и не просил что-то ему покупать. Постепенно он стал замечать, что, выставленные на витринах, игры и игрушки действительно выглядят красивее, чем у него дома, разложенные по полкам и разбросанные по полу, а значит, им лучше оставаться в магазинах, чтобы другие могли на них смотреть.
Однако та фигурка, тот человечек всё равно оставался с ним. Он перестал быть простым наблюдателем и стал главным героем во всех историях, которые он разыгрывал, как на сцене, только почти по-настоящему. Может быть, мальчик даже видел в нём себя – такого, каким хотел стать. Маленьким, но смелым и красивым. Неизменным, никогда не ломающимся. Ведь эта игрушка была сделана из цельного кусочка пластмассы и не могла развалиться на части. А больше всего он боялся потерять её – и знал же, что сам никогда её не выкинет.
Другим таким подарком был маленький лев, деревянный, но с мохнатой гривой. Льва подарил кто-то из дальних родственников, прислав его в коробке по почте; в той коробке мальчик не ожидал увидеть ничего для себя, привыкнув, что обычно только взрослым приходят какие-то скучные письма, и очень удивился, когда его предположения не оправдались. Руки его сами потянулись к игрушке.
Он не отдёрнул их, когда отец с усмешкой сказал, что это, растрёпанное, должно быть, откопали на чердаке. Что его прислали только затем, чтобы они, старшие, не обиделись, что их сына обделили вниманием. Мальчик изо всех сил попытался забыть эти слова, как будто их не было.
Одно слово «растрёпанность» пачкало красивого зверя так, словно его касались грязными руками. Оно унижало его. Точнее, унижало их обоих – и зверя, и хозяина, с первого взгляда полюбившего его. Ведь его не ругали, не осуждали за эту любовь, а смотрели на него снисходительно, лишь надеясь, что когда-нибудь он сам одумается и раскается в своей глупости.
Пробиться через это внезапной любви было сложнее, чем через любые строгие запреты. Тогда же мальчик понял и то, что, даже попытайся кто отнять у него нового питомца, он не отдал бы его, даже если бы ради этого пришлось до последнего не слушаться родителей. Это было странным и новым чувством, но тогда он не уловил его. Он только хотел избавиться от этих слов, насмешливых и неприятных, и сохранить свою привязанность. А это было сложнее – ведь бороться пришлось не с другими, а с самим собой, со своим стыдом, с осознанием того, что он неправильный, раз ему так понравилось то, что вызывает смех.
Это удалось ему, а льва он стал прятать от родителей, чтобы слов больше не было. Так происходило уже не из-за того, что он боялся утратить свои чувства – они, напротив, теперь скорее укрепились бы. Он просто не хотел, чтобы сам зверь слышал эти слова и расстраивался из-за них.
Потом мальчик начал испытывать что-то вроде гордости, когда кто-то из них, из родителей, снова заметив игрушку, удивился, что вместо всех новых, красивых и чистых полюбилась ему именно эта. Тогда мальчику вдруг показалось, что это очень правильно, и он добился того, чего желал.
Он ещё не знал, что именно этот зверь одним своим существованием пробудил в нём первую страсть к творению. Едва ли дело было только в единственной игрушке, но всё же, когда мальчик касался аккуратного носа льва, его маленьких ушей, едва заметных среди пышной мягкой гривы, и тонких штрихов, обозначающих остальную шерсть, он начинал учиться мастерству, которому спустя годы стал посвящать долгие часы своей жизни. Мастерству, которое не мучило его, но спасало.
Однако это продолжение его история должна была получить ещё очень нескоро.
Пока ещё мальчик был совсем-совсем обычным.)
Он должен был помнить и о том, что, даже если ему казалось, что что-то с ним всё-таки происходит, то по прошествии времени и после долгих и серьёзных разговоров должно было выясниться, что он ошибся. Что если он чего-то пугался, то на самом деле оно не было страшным, а просто он трусишка. Если ему казалось, что в жизни ему пришлось тяжело, то дело было только в том, что он просто не мог должным образом с этим справиться. Что все вокруг точно так же болели, расстраивались, пугались, просто они умели молчать об этом, а он – нет. Что он должен научиться этому, иначе он кого-нибудь рассмешит и опозорится.
...Необычное пришло к нему тихо, скромно, не привлекая излишнего внимания. Как будто оно знало, что не должно никого потревожить, а должно быть понятным только ему, ребёнку. Скорее всего, оно и знало – на то оно и необычное, чтобы быть связанным со всезнающими высшими силами. Оно пряталось на книжных страницах.
Конечно, никого не удивило бы, что мир за цветными обложками сказок и легенд призовёт любого ребёнка, увлекая за собой и осторожно, но решительно заставляя таять почву у него под ногами. Всё это было, однако у него, у этого обычного мальчика, стало случаться и другое, помимо этого.
Он замечал, что, если книга ему особенно сильно нравилась, или если она была длинной-длинной, то сюжет её начинал переплетаться с его собственной жизнью. Порой это были мелочи – например, герою дарили игрушку, и спустя пару дней такую же игрушку, или очень похожую на неё, неуловимо похожую, мальчик замечал у кого-то из знакомых. Иногда случалось, что чья-то фраза наяву – как он называл это – совпадала с той, которую он только что прочёл в книге.
Если бы таких случаев было немного, он перестал бы придавать этому значение, зная, что должен подходить ко всему разумно, как советовали взрослые, и помнить, что это просто случайность. Однако, как он ни боялся, как ни робел перед этими совпадениями, опасаясь спугнуть их, они не заканчивались. Никто, может быть, не смог бы заметить их, кроме него самого, однако он, наконец, почувствовал какой-то светлой частицей души, что они действительно есть. Что это не сам он их придумывает, желая притащить тайну за хвост, как кошку, а они сами, по своему желанию, происходят с ним.
К слову, таскать кого-то за хвост, а уж тем более кошку, ему бы никогда не пришло в голову. Наоборот, ему всегда было страшно кого-то задеть, наступить кому-то на ногу, причинить кому-то боль, даже случайно. Он видел что-то такое в лицах людей и мордах животных, которым было плохо и трудно, что-то, что он не хотел бы увидеть опять, и чему уж никак не хотел быть причиной сам. Если он, даже случайно, всё же оказывался этой причиной, то потом очень долго думал, что теперь он совсем плохой, и ничего уже нельзя исправить.
О последнем он думал часто. О том, что он успел сделать в этой жизни слишком много плохого.
Может быть, это было одной из причин, по которым он стал думать о том, чтобы исчезнуть. Не сбежать из дома – здесь он прекрасно понимал, что его всё равно найдут и вернут, что бежать ему некуда, а когда он снова окажется дома, то на него даже смотреть будут так, что проще было бы в этом же миг разорваться на части. Ему хотелось другого, чудесного. Другой дороги – дороги туда, где его никто не сможет найти, а сам он сможет встретиться с такими тайнами, которые даже не мог бы представить. В том, что она существует, он никогда не сомневался.
О таких местах и о таких случаях он читал в книгах. Не то чтобы эти истории часто ему нравились – обычно там бывало слишком много беготни, в которой он путался, и смотреть на чудеса никто не успевал. Однако сама идея была совершенно необыкновенной, и он даже стал задумываться, а не сочинить ли ему что-то подобное самому. Именно так, как ему бы понравилось. Именно то, что ему хотелось бы пережить.
Несколько таких попыток даже увидели старшие. Кто-то из них даже хвалил его, однако он не радовался. Что-то было не так в их словах, в голосе. Точнее, чего-то не было. Ответы их всегда были тусклыми и серыми, и он чувствовал, что они, старшие, только желают, чтобы он поскорее отвязался от них, хотя они никогда не говорили об этом прямо.
От этой бесцветности ему ещё больше хотелось убежать. В книгах, правда, писали и о последствиях таких путешествий без возврата, о том, что могло быть в твоём родном мире после тебя. Кто-то плачет, кто-то вспоминает и не желает отпускать. Однако в глубине души он боялся себе признаться, что такому как раз не верит. Наоборот. Он смотрел на своих старших – и тут же ему казалось, что едва ли что-то изменится в их жизни, если его вдруг здесь не станет.
В какой-то момент он стал думать, что так им даже станет легче. Что им не придётся больше мучиться на работе, где они так устают ради него. Что им не на кого будет злиться из-за того, что он опять забыл выполнить какую-то из их просьб. Что никто не будет так несправедливо огрызаться на них, как он, в ответ на замечания. Что им вообще не придётся делать никому этих замечаний.
Он одновременно желал быть окончательно уверенным в том, что так и будет, – и не мог отделаться от неправильного, нехорошего ощущения, что так уже есть. Об этом он тоже никому не говорил. Нельзя было высказывать подозрения, будто его родители способны на такое – втайне желать, чтобы он исчез. Это считалось бы страшным обвинением в их адрес, но он не обвинял их. Он знал, что просто недостаточно хорош для них, поэтому им всего лишь хотелось бы видеть на его месте кого-то другого, и в этом не было ничего страшного и предосудительного.
Будет ли он сам скучать по ним, мальчик как-то не задумывался. Может быть, так сильно желая облегчить им жизнь, он не успевал подумать о себе. Может быть, он просто слишком был погружён в свои мечты, чтобы учесть такие мелочи. Может быть, он действительно забыл полюбить их по-настоящему – так, чтобы скучать.
Он боялся признаться себе в том, что никогда не понимал, что это, в сущности, значит – любить их. Хотя мальчик и видел в фильмах и со стороны эти яркие вспышки любви, когда ребята бросались к своим старшим на шею и радостно пищали, и даже сам подражал таким детям, иногда ему начинало казаться, что это именно подражание. Что есть действия и жесты, правильные слова, которые кто-то подсказал, и ничего нет больше. А может быть, так ему стало думаться уже потом, спустя много лет.
Как бы там ни было, причин такой странности он не находил. Ведь всех и всегда немножко ругали, всем взрослые указывали на их ошибки, всем делали замечания, даже этим весёлым и улыбчивым детям из фильмов и сказок. Но ведь они не обижались, и любовь их никуда не исчезала. Оставалось только думать, что что-то страшное, погубившее эту любовь, таилось в нём самом. Он опасался самого себя, иногда думая, что, может быть, он просто не умеет любить вовсе. Может быть, он был каким-нибудь злым существом, посланным на землю, чтобы кому-нибудь испортить жизнь.
Лишь однажды в какой-то сказке он прочитал о мальчике, который выяснил, что его отец – не родной ему, и поэтому он не виноват, что не сумел к нему привязаться. Однако это объяснение тоже не помогало. Ведь у него самого не было ни малейшего шанса узнать то же самое о себе. Родителей он даже не спрашивал – от подобных вопросов они впадали в ужас и говорили, что кого-нибудь он однажды доведёт до сердечного приступа. Или, ещё чаще и ещё страшнее, вмиг становились каким-то совсем чужими, а в голосе их звучало что-то сухое, лязгающее, и казалось, что он делает что-то гораздо хуже, чем просто «говорит глупости».
Нет, мальчик в этом случае не спрашивал и всё понимал сам. И вновь знал, что должен радоваться, что он родился здесь, в семье. В настоящей семье, и его не нашли ни под забором, ни в какой-нибудь капусте, но почему-то не радовался. Для него это стало потерей хоть какой-нибудь возможности оправдать себя.
Иногда к нему приходил страх, что в наказание за его нелюбовь всё, что он испытывает к другим, только чудится ему, и оно растает, как дым, вместе со всеми далёкими от семьи радостями, которые он в жизни уже научился находить. Исчезнуть лучше было бы прежде, чем это произойдёт.
Однако, как он догадывался, всех этих размышлений никто бы не понял. Не поняли бы и того, от чего он бежит. Ведь никто его не наказывал, никто не отнимал у него вещей, не говорил, с кем можно дружить, а с кем нельзя. В последнем случае все и вовсе полагались на его собственное благоразумие, лишь иногда с усмешкой подсказывая, что зря он возится с дурачками. Последнее его обижало, и всё же не было ничего из того ужасного и серьёзного, на что обычно жаловались дети друг другу. А значит, само желание скрыться из этого места, из этого дома было постыдным, но избавиться от него мальчик уже не мог.
А ещё, совсем немножко, он даже боялся потерять это желание. В отличие от очень многих, он боялся вырасти и не стремился к этому. Там, дальше, ему виделось только предательство. Оно заключалось в том, чтобы бросить всё: игры, сказки, выдумки и детские книги – и начать смеяться над этим, как все взрослые. Поэтому он думал, что должен настать какой-то возраст, достаточный, чтобы остановиться, достаточный, чтобы тебя сочли чуть старше, чем «сейчас». Этого бы ему хватило.
К тому же он считал, что чудеса могут случаться только с детьми. И боялся, что время уйдёт, и с ним оно просто не успеет случиться. Однако он всё равно готовился к нему на случай, если необыкновенное всё же призовёт его к себе.
Он очень хотел научиться быть смелым – и эту идею, должно быть, тоже подсказали ему книги. Мальчик знал, что ни одна дорога, ни одно приключение не свершается без испытаний, без испуга и боли, и готовился к тому, чтобы всё это выдержать. В какой-то момент, однако, он заметил, что судьба перестала давать ему такие шансы. Может быть, он был слишком осторожен, и попасть в неприятности, а значит, и справиться с ними не получалось поэтому. А может, она подбрасывала ему другие испытания – те, что он за испытания и вовсе не принимал, а значит, не замечал ни их самих, ни того, что они давали ему.
Оставалось только читать книги. Ведь там говорилось обо всём, что могло подстерегать, а когда к чему-то готов, у тебя намного больше шансов бесстрашно выйти с «этим» или с «этими» лицом к лицу. Тогда же он стал замечать за собой и другое, за собой и за своими друзьями. Все они тоже читали книги, и всем им хотелось повторить истории оттуда; все они любили называться именами персонажей, и на этом кончалось сходство. Речь, конечно, не о девочках, которые готовы были покусаться из-за того, кому быть самой красивой феей или придворной дамой. Дамы, глупые и капризные, которые совсем ничего не делали, интересовали мальчика меньше всего. Дело было в героях – тогда он заметил за собой это странное, в чём не решался признаться даже самому себе.
Когда чужие имена разбирали, как фанты из шляпы, он не рвался именовать себя в честь того, кого считали главным. То есть, он, конечно, пытался бороться за это имя, как все, делая вид, что ему тоже хочется вести всех за собой, однако этот спор он вёл не всерьёз. Очень быстро он отходил в сторону, давая выбирать другим. Сам он брал себе иные роли, иных героев, и поначалу сам не понимал, почему выходит так, что этим героям достаётся больше всех. Он думал, что это только совпадение, и должно было пройти несколько лет, прежде чем он задумался об этом снова.
Когда-то он всё-таки понял, что это он сам выбирал именно так. Так, чтобы принять ту историю, что страшнее всех и сложнее. И дело было не только, да и не столько в том, что ему хотелось верить, что он мог бы и сам прожить её, пережить её с честью. Он просто хотел забирать себе чужую боль. Это выходило скорее инстинктивно, но он просто не мог смотреть на всё страшное и злое со стороны. Было легче думать, что это происходит с ним самим, а значит, никому другому эта боль не достанется. Что он может изменить чужую участь хотя бы таким образом.
Хотя, наверное, было и ещё кое-что. В таком он тем более не признался бы никому на свете, по крайней мере – тогда, когда был ещё маленьким, потому что это было неправильным и плохим. Однако, как он ни боролся с собой, иногда он думал о том, что с героями ему бы хотелось разделить не только их боль, но и их смерть. Красивую смерть, которая стала бы красивой историей. Почти сказкой.
Тогда было бы всё совсем просто. Тогда он мог бы освободить в жизни место для кого-то лучше, чем он сам, уступив ему, погибнув вместо него, и так было бы честно. Тогда бы... может быть, у него действительно был шанс увидеть там, за гранью, иные миры, места и мгновения – а в том, что они там есть, он почему-то никогда не сомневался, даже когда взрослые, которые всегда правы, уверяли, что там только темнота и пустота. Тогда...
Тогда, наконец, у него был бы подарок миру. Его собственная история, воспоминание, которое кто-то мог бы записать. Это бы значило, что всё случилось не зря. Что вся его жизнь, маленькая, короткая, принесла бы пользу. И это, последнее, было даже самым важным. И было тайной.
Он не знал, что его история уже почти пишется.
И не представлял себе, какой она должна стать на самом деле.

* * *

...сказка началась, когда кончался август.
Только в этот вечер, прячась вместе с остальными ребятами за большим сараем, там, где часто разводили костёр и развели и сейчас, мальчик заметил, как рано стало темнеть. Может быть, отчасти дело было в пламени. Оно отбрасывало яркие отсветы, но зато всё, что находилось всего в десятке шагов от него, казалось ещё более мрачным, а глаза болели от мучительных попыток разглядеть, что творится хотя бы даже у крыльца дома.
Можно, конечно, было догадаться. Наверняка там суетились старшие. Бабушка и дедушка Отто, родители Катрины, заглянувшие к ним на чай в честь выходного, когда можно отдохнуть от работы. «Мои родители ни к кому не ходят на чай, - подумал мальчик. - А жалко».
Он сам удивился этой мысли – казалось бы, не ходят и не ходят, что с того?
Может быть, если бы они были где-то рядом, ему было бы чуть спокойнее. Чуть-чуть проще ответить на дразнилки, если бы они были поблизости. Или... можно было бы притаиться под окном и прислушаться к разговорам – в надежде, что кто-нибудь скажет им невзначай: «Ведь он у вас хороший мальчик...»
- Лаурелл!
Когда произнесли его имя, мальчик вздрогнул, как от удара.
Он не мог сказать, что был недоволен тем, как назвали его родители. Скорее наоборот, ведь имя было достаточно редким, чтобы его не путали ни с кем в школе, даже с детьми из параллельного класса. Нет, дело было совсем не в том, какими буквами записывалось это имя и как произносилось. Дело было в тех, кто обращался, и в их голосах.
Если имя слышалось из уст ребят, то оно становилось почти неотделимым от той насмешки, что почти всегда сопутствовала обращению. Мало кто из них шептал его ласково или восхищённо. Если же это были родители, то вслед за набором звуков, составлявших имя, почти всегда шёл упрёк или никому не нужный совет. Как назло, именно взрослые чаще всего пользовались именем как раз тогда, когда собирались не хвалить, а ругаться.
Это было обидно. И вдвойне обидно от того, что имя было красивым. Ведь мальчик знал, что теперь, когда он будет знакомиться с новыми людьми и ждать от них, что и они назовут его так, как следует, в звучании имени ему будет слышаться только то, что вкладывали в него прежние люди. Может быть, насмешка или дразнилка. Может быть, очередное замечание. Как будто иначе с ним говорить не станет уже никто...
Лучше бы придумали кличку. Да хоть десяток. Ведь клички поживут-поживут, да и исчезнут, или их просто не будут знать те, кто живёт далеко от привычных мест. А вот имя останется, куда ни переезжай...
«Может быть, - вдруг подумал мальчик, - такие же люди, как я, потому и стали когда-то говорить – запятнать имя. Ведь оно как будто запачканное теперь. И вроде бы только я один и вижу эту грязь, но кажется, что она заметна всем...»
- Между прочим, я рассказывать собираюсь, - Берта выглядела насупленной, когда Лаурелл всё же повернулся к ней, и мальчик почувствовал себя виноватым. – Ты совсем не будешь слушать?
- Буду, - он ответил тихо, а потом совсем понизил голос, боясь, что ещё что-то пропустил: - А про что рассказывать?
Только что, то ли всё ещё обиженная, то ли сосредоточенная, Берта ворошила длинной веткой угли в догорающем костре – и вдруг, бросив ветку в сторону, вскочила и вскинула руки, скрючив пальцы. В глазах у неё как будто сверкнули огоньки – но это, конечно, были просто отблески пламени.
- Про Королеву Змей!
Выкрикнув эти слова, девочка застыла на мгновение, замешкавшись, словно забыла роль; вместе с упавшей веткой в сторону отлетело и несколько искр, но она не заметила этого. Зато её брат Клаус, выругавшись себе под нос, сразу встал и принялся затаптывать готовые разгореться сухие листья.
- Думать надо, прежде чем выпендриваться, - фыркнул он. – Кому ты ещё про эту змеищу не рассказывала?
Не преминув тут же фыркнуть в ответ, Берта, однако, всё-таки заволновалась и огляделась в поисках сочувствия. Она получила его в полной мере – на Клауса тут же все зашикали и замахали руками, потому что этой истории, какой бы она ни была, никто ещё не слышал. Может быть, самое ценное Берта приберегла под конец. Она бы могла. Она знала, что, пусть над ней подшучивают днём, вечером, стоит ей выступить в роли рассказчицы, все будут смотреть на неё отчаянными глазами.
Лаурелл незаметно вздохнул. Позавидовал ли он ей? Если только совсем чуть-чуть. Самую капельку – именно сейчас. Потому что очень скоро ему предстояло уехать отсюда и, в отличие от остальных, больше не вернуться. Ведь «может быть, когда вырастешь» - это то же самое, что никогда. Поэтому хотелось оставить о себе хотя бы хорошие воспоминания. Не как о дурачке. Не как о трусишке...
Мальчик не мог сказать, печалит ли его будущий отъезд чем-то ещё. Он даже надеялся, что в городе будет спокойнее – хоть и там тоже есть школа. Но... Вдруг так будет лучше: скрыться, отвернуться, забыть обо всём, что здесь произошло. Может быть, исчезнет даже страх высоты, если не придётся больше смотреть на огромный обрыв над рекой...
Вспомнив об этом, Лаурелл поёжился. Лучше не думать. Не представлять себе хлипкий мостик, который, кажется, вот-вот развалится от малейшего ветерка. Не корить себя за то, что занёс ногу для того, чтобы ступить на него – и не смог не то что сделать ни шага, пока его не оттащили, а даже закричать от страха.
Лучше слушать историю.
Которая, к тому же, заинтересовала его неожиданно сильно.
«Королева?» - чуть не переспросил он, но всё же промолчал. Лаурелл сам не мог понять, просто ли ему не хочется показывать свой интерес, чтоб его не сочли излишне нетерпеливым, или... или он испугался, что Берта, вдруг завредничав, замолчит, если её торопить. А он очень не хотел, чтобы она замолчала.
- Здесь о ней точно никто не слышал, - девочка обвела всех взглядом, и Лауреллу показалось. Что на него она смотрела всё-таки чуть дольше, чем на остальных. Словно бы что-то почуяла. – Её называют Королевой, потому что она правит зеркалами. Правда, если даже она показывается кому-то случайно, то почти никто не замечает её. А если и замечают, то не запоминают. А если запоминают... всё равно не могут рассказать, как она выглядит. Некоторые говорят, что вообще она носит на лице маску – как у кобр на капюшонах. Одно только вот интересно. Все, кто бы ни встречал её, как один, говорят, что она прекрасна.
Берта сделала паузу – как самая правильная рассказчица, которая выжидает перед самыми интересными моментами. Однако, может быть, слушатели были недостаточно хороши для неё. Лаурелл, застыв, приготовился к продолжению – и снова почувствовал, что он как будто бы где-то слышал что-то похожее. И тут же – вздрогнул, потому что вместо этого прозвучал другой голос.
- Прекрасна? – фыркнула и повела плечами Катрина. Она была ниже Берты едва ли не на голову, но старше на год, чем почему-то отчаянно гордилась. Как будто в том, чтобы родиться раньше, была её заслуга. – Но ты же нам страшное обещала.
- А ты не перебивай, - худой, как палка, Отто неожиданно погрозил девочке длинным пальцем. – Во, кстати, забыли, что ли?
Он стал рыться в карманах и, положив на землю пакет, высыпал туда всё их содержимое: леденцы, ещё какие-то конфеты в шелестящих обёртках, орешки, наполовину съеденную шоколадку и даже одно яблоко. Последнее, впрочем, было в нескольких местах надкусано, поэтому, когда Отто придвинул пакет ближе к остальным, на него никто не покусился. Как и на орехи – оказалось, что они были в крепкой скорлупе, а за инструментом, способным их расколотить, никому идти не хотелось.
- Бери-бери, - сидевший рядом Франц толкнул Лаурелла локтем.
- Не хочу я...
Не то чтобы конфеты в помятых обёртках действительно выглядели неаппетитными – нет, скорее, дело было в том, что он просто недолюбливал Отто, и оттого думать о том, что всё это богатство побывало именно в его карманах вместе со всем имеющимся там мусором, было не так уж приятно. Да и принимать угощение от него после того, как тот нажаловался на него родителям, что Лаурелл якобы сломал ему велосипед... будто велосипед виноват в том, что его хозяин такой дурак! А хозяин, к слову сказать, прокатиться разрешил сам, да и цепь соскочить могла у кого угодно...
Должно быть, Лаурелл слишком резко отдёрнул руку, потому что со всех сторон тут же зафыркали и захихикали - «нам больше достанется». Сам Отто конфет поглощать умудрялся больше, чем остальные, вместе взятые, хотя в нём, тощем и ломком, как деревянная линейка, на первый взгляд сложно было заподозрить сладкоежку.
«В нём всё сгорает, как бумага в печке, - сказал однажды его дед. – Потому и тощий, и длинный, как печная труба».
- Мне бы только за это дело не досталось, - вдруг угрюмо проговорил Отто, оглядев валяющиеся на земле бумажки, которые все так и бросали себе под ноги. – Собрать бы этот мусор надо и сжечь... А эти, в красных фантиках, последние были, заметить могут, что я их взял...
- Ну и дурак! – тут же припечатала Берта. – Бумажки-то соберём, всё равно ещё разжигать будем, а сласть свою забирай и неси обратно, пока никто не заметил, я подожду рассказывать.
- Вообще да, дело говорит, - кивнул Франц. – Повезло тебе, что наш недотрога твоим родителям запасец оставил.
На «недотрогу» Лаурелл предпочёл не отзываться и даже отвернулся. И всё же, глядя, как долговязый Отто торопливо семенит к дому, чтобы успеть до прихода родителей вернуть «сокровища» на место, подумал, что, пожалуй, действительно повезло. Обычно это «не досталось бы» было не более чем страшилкой навроде всех этих змеиных королев, ведьм с лягушками в складках юбки или чертей, прячущихся в капустных грядках; подумаешь, поругались – забыли. И всё же, а кто знает, вдруг однажды как разозлятся...
- Так вот, змеи! – торжественно провозгласила Берта, когда все снова были в сборе. – Я ведь ещё даже не начала...
На этот раз она не стала замолкать надолго – и продолжила, приглушённо, но очень суровым голосом.
– Когда-то были две змеи, - проговорила она, - и они опоясывали земной шар, уцепившись друг другу за хвосты. Они не могли посмотреть друг другу прямо в глаза, да и к тому же, им это было запрещено. Но космос, который они видели сквозь облака, был огромным зеркальным лабиринтом, и в этих зеркалах они нет-нет да и замечали друг друга. Одна из этих змей была чёрная, а другая – белая, но образы в зеркалах так перепутались, что они сами не знали, какая из них какая. Потому что нельзя было сказать, себя видит змея или свою сестру.
- Сестру? – неожиданно переспросил Клаус. – Сколько помню, там был брат, а не сестра.
- Вообще-то никто этого не знает, - Берта покачала головой, нисколько не смутившись. – Может быть, они и сами этого не знали. Или давно забыли. Но одна из них точно-точно была Королевой. А как-то раз, - наконец, добавила она, - там случилась беда...
На этот раз никто не перебил её – может быть, от одного этого слова стало очень тихо, настолько, что стал слышен не только треск костра, но даже шум ветра и далёкие шаги где-то на соседнем участке.
– Змеи опоясывали Землю, держа друг друга за хвосты. Но однажды к Земле направился большой-большой огненный метеорит. Даже люди видели его – он показался им похожим на звезду, очен красивый, но и очень страшный. Потому что все понимали, что когда он упадёт, то всё сгорит: и планета, и они сами. Но... вышло всё по-другому. Потому что одна из змей проглотила его.
Кто-то тихо ахнул, но теперь Берта не обратила на это никакого внимания.
- Она отпустила хвост сестры. Или, может быть, брата – никто не знает. И проглотила этот огненный шар – вроде бы легко-легко, как питоны глотают каких-нибудь мышей. Но почти сразу же поняла, что этот огонь стал жечь её изнутри. Сжигать её, проходя её насквозь. И тогда... тогда вторая змея тоже разжала свою хватку.
Снова короткая пауза – и на этот раз Лауреллу вдруг показалось, что Берта выдержала её не для того, чтобы привлечь внимание. Казалось, ей трудно было продолжить сразу... потому что то, что она собиралась сказать, и было самым страшным.
- Никто не знает, - наконец, проговорила она, вздохнув, - хотела ли она этим защитить планету от огня, потому что в тот момент обнимала земной шар. Или, может, она просто испугалась, что пламя сожжёт и её саму тоже. Так или иначе, она отцепилась – и вспышка, отразившись во всех зеркалах космоса, ослепила её. А дальше... больше она не видела ни сестру, ни космоса. Стоило ей куда-нибудь посмотреть, и она видела только одно – глаза своей родственницы, пылающие огнём.
Берта опять замолчала – и вдруг Лаурелл тоже замер.
Он, конечно, понял, что это ещё не конец истории. Что не могла Берта рассказывать о каких-то событиях, выдуманных или реальных, если они просто произошли давным-давно. Ведь в этом не было ничего страшного. Однако для него именно в этот момент случилось другое – он вдруг вспомнил, почему так хотел услышать эту историю до конца.
В прошлом году с ним произошла настоящая тайна.
...на экскурсию его взяла тётка-крёстная – всегда спокойная и бодрая, которую он, однако, почти не знал. Она всегда где-то путешествовала, о чём-то рассказывала, но он редко слушал эти рассказы. Его не интересовали ни фотографии старинных фресок, где лица людей казались ему размытыми и жутковатыми, ни тем более какие-то колонны и купола, выстроенные по особым проектам. Однако в этот раз речь зашла не о строительстве. Речь была о заброшенном замке.
«Конечно, и привидения там водятся, - он не помнил, спрашивал ли сам об этом, но ответ, похоже, готов был давно. – Какой же замок без привидений?»
На самом деле Лаурелл не очень-то поверил в это – слишком хорошо научился распознавать насмешку в голосе взрослых. Слишком хорошо слышал, когда то, о чём он хотел знать, не воспринимали всерьёз, но считали весомым поводом, чтобы вовлечь его в разговор. Но... он всё-таки не сумел отказаться. Ведь, может быть, он сам сумеет найти там хоть что-то, что ещё не осмеяно старшими...
И была долгая дорога на автобусе, сначала по шоссе, как будто раскалённому от жары, а потом – сквозь такой ливень, что неясно было, как водитель способен видеть хоть что-то сквозь лобовое стекло. Была огромная очередь за билетами, был порванный ремешок на сандалии, были иностранцы, с которыми тётка отчаянно стремилась поговорить, проверяя своё знание языка. И всё-таки – это того стоило...
Лаурелл почти не запомнил сам замок – при дневном свете он вовсе не выглядел таинственным. Просто камни, стены, кое-где – потрескавшиеся, где-то – со следами пожара. Зато он отчего-то запомнил крошечный обрывок истории...
«Говорили, что это место когда-то принадлежало одному знатному роду. Однако это было так давно, что невозможно это подтвердить. Есть версия, что здесь жили в основном женщины, которых старшие в роду скрывали до замужества. Также ходил слух, что здесь была библиотека, но большинство книг сгорели при сильном пожаре. Однако другой источник сообщает, что они уцелели, но никто так и не сумел их найти. Про историю того рода тоже известно не так многое. На гербе у них были змеи...»
Именно поэтому Лаурелл вспомнил ту экскурсию теперь. «Королева Змей...» Может быть, если бы Берта не начала говорить об этом, история, услышанная в замке, и вовсе бы скоро забылась. И остался бы только отголосок её – уже совсем иной, не имевший к самому замку никакого отношения.
Там, неподалёку, Лаурелл нашёл свой талисман.
Конечно, именно талисманом вещица стала уже потом, когда он привёз её домой. Тогда... он даже не знал, как заметил её – ведь похожих на неё там были десятки, а то и сотни. Это был маленький круглый камешек, ничем вроде бы не отличающийся от остальных. Однако в действительности он был совсем другим. В нём спала душа феи.
И это понимание тоже пришло потом. Как и знание – ему, Лауреллу, бесконечно тогда повезло. Обычно такие находки вообще не могут оказываться на поверхности земли – их откапывают в толщах горных пород археологи. Однако, может быть, камешек лежал там именно для того, чтобы его нашли. Камешек, на котором остался едва различимый след крыла бабочки.
Теперь, слушая Берту, Лаурелл даже смутился, что с такой страшной легендой пришло такое светлое, тёплое воспоминание. Отчасти свойства своего нового талисмана он выдумал сам – просто потому, что ему было слишком больно думать о том, что эта древняя бабочка когда-то там умерла, и лишь тень её тельца осталась на камне. Не могло ведь такого быть с камнем, который оказался там, чтобы быть найденным так невероятно! А значит, его история – что-то гораздо большее...
- Вот как... – наконец, Катрина, воспользовавшись паузой, подала голос. – Я понимаю, конечно, что да, тогда всем, кто эту огненную штуку видел, было очень страшно. Но ведь это уже прошло. И змеи эти исчезли. Берта... Это что, всё? От нас-то ты чего хотела?
Её вопрос прозвучал так неожиданно, что какое-то время все молчали. Один Клаус протянул руку в поисках пакета с конфетами, забыв, что его содержимое ушло в стратегический запас, но на него никто не шикнул и не обратил внимания.
- А вот и не всё! Вы мне опять сказать не дали!
Берта снова вскочила с места и замахала руками, но возглас прозвучал так тонко и пискляво, что вместо того, чтобы устыдиться, все захихикали - один за другим. Однако на этот раз Берта почему-то не стала обиженно отворачиваться - и, может быть, из-за этого все очень быстро затихли. И - прислушались опять...
- Страшно ведь стало и змее, которая осталась жива, - продолжила она. Вдруг – намного резче. – И тогда... змея решила спрятаться. Собрав все свои волшебные силы, превратилась в человека. И, уже в новом облике, объявила себя королевой змей, единственной и неповторимой, чтобы забыть о родственнице. И... правда забыла – и так и осталась на Земле, перерождаясь в новых телах. Но вторая змея не забыла ничего! Осталась ли она жива, или это был её бесплотный дух, потерявший тело в огне, но она стала являться людям, смотрящимся в зеркала. И если вы когда-нибудь глянете в зеркало и увидите там горящие, как угли, глаза – знайте, это она, истинная королева, смотрит на вас. Кто-то видел у неё в руках перо, кто-то - песочные часы, а кто-то ещё - хрустальный шар, как у гадалки. Одним она предсказывала будущее, и эти предсказания всегда сбывались. Другим она улыбалась, и те с тех пор жили долго и счастливо. И... вот сейчас я могу сказать, при чём тут мы. Потому что я знаю, как её вызвать.
Неожиданно она замолчала - и вдруг резко, будто вспомнив что-то очень важное, но не в силах этого произнести, перевела взгляд на брата. Несколько мгновений Клаус никак не отзывался, но затем, вдруг прищурившись, тихо произнёс - почти по слогам:
- Между прочим, сестричка сболтнула лишнее.
Брат и сестра загадочно переглянулись, и, может быть, даже от этого, а не из-за подозрительной истории стало страшно оборачиваться. За спиной у сидящих, конечно, находился дом со светящимися окнами, и расположились они не в лесу, а всего лишь на краю дачного участка. Однако – смотрят друг на друга двое, знающие друг друга с раннего детства, и кажется, что, случись что-нибудь, из всех присутствующих спасутся только они, потому что знают какую-то тайну.
- Почему лишнее? – Лаурелл подал голос, и взгляды тут же обратились на него.
- Потому что, - Берта сложила руки на груди, - она может быть в любом зеркале. В любом, поняли? И она всё знает. Всё-всё. Поэтому ей можно задать вопрос. Любой вопрос. И она ответит на него. Но это очень опасно.
Может быть, дело было именно в этом чувстве тайны, которое брат и сестра всё-таки смогли вызвать у остальных - то ли договорившись подыграть друг другу заранее, то ли, возможно, даже ненарочно - просто потому, что уже делали это не раз. А может быть, наконец-то интересно стало всем - даже заскучавшей было Катрине. Однако, как бы там ни было, в этот раз не засмеялся никто.
- Братик боится этого, - Берта могла и солгать, однако Клаус даже не стал возражать ей. – И... может, и правильно делает. Потому что... говорить-то с ней должен только кто-то один. А все остальные – только смотреть. И... шансы, конечно, маленькие... Но может ведь оказаться, что этот человек – и есть тот самый, в чьё тело вселился её родич. И если так будет... тогда она сожжёт его. Дотла и навсегда.
И снова стало очень тихо.
Лаурелл заметил, как все украдкой переглядываются – все, кроме него самого и Клауса. Берта, похоже, на этот раз растерялась от этого молчания. Чего она ждала? Восторженных, но одновременно испуганных возгласов? Их не последовало, и она даже не помрачнела – просто задумалась.
- Но... я же сказала, шанс очень маленький. Вы же знаете, сколько людей-то на свете! – должно быть, она решила, что всё-таки переборщила с попытками нагнать страха, и даже нарушила тишину сама. – И... мы уже пробовали с подругами. Вызывали её. У меня соседка хотела узнать, нравится ли она какому-то пацану. Как видите, я до сих пор живая. И девчонки живые.
- А Королева... - нерешительно и чуть недоверчиво начал Франц, - даже на такое вам ответила?
Берта только фыркнула и махнула рукой.
- Конечно, нет. Если она всё знает, это же не значит, что она будет на всякую чепуху откликаться.
- Так с чего ты взяла тогда, что она вообще приходила?
От такого вопроса Берта было растерялась, однако в этот раз на вновь подавшего голос Франца уже начали недовольно коситься остальные. Лаурелл вдруг и сам заметил, что ему не нравится это недоверие - ведь он и сам, выслушав всё это, уже почти представил себе эту Королеву. Которая, конечно же, существует. И сомнения в этом уже напомнили ему о вечно каверзных вопросах взрослых, после которых неизменно чувствуешь себя маленьким и совсем глупым...
- А что... – вдруг певуче произнесла Катрина, - может, и правда вызовем? Только спросите у неё что-нибудь умное. А то не понравится ей вопрос – она придёт и... укусит. Прямо в шею, - она склонила голову к плечу, - как вампи-и-ир...
От «вампира» отмахнулись, как от назойливой мухи, но задумались. Лаурелл не очень любил такие моменты - когда все переводили взгляд друг на друга, и в любом таком взгляде был молчаливый укор: «Почему не помогаешь? Почему молчишь? Почему ещё ничего не сообразил?» Однако в этот раз он почувствовал, что сам находится словно бы отдельно от всех. Неожиданно его увлекла эта история - о женщине, которая скрывается за зеркальной стеной. Которая может быть благосклонна к тебе - а может и стереть с лица Земли...
- Берта... - может быть, мысли их сошлись случайно, а может, эта история заставила всех думать одинаково, но неожиданно Франц задал тот же вопрос, который Лаурелл пытался сформулировать сам: - А эта Королева... Она всё-таки добрая или злая?
- Злая, конечно, - Клаус опередил сестру и поморщился. - Будь она доброй, её бы уже замучили своими глупостями. А так - побаиваются. Вдруг придёт и заберёт, будь ты даже просто незнакомый дурачок, а не брат её. И съест. Потому что нечего.
- Да ну тебя! - похоже, подобные вопросы брату и сестре ещё не задавали, и они не договорились, как отвечать; поэтому Берта резко и обиженно перебила Клауса и громко, будто желая заглушить уже прозвучавшие слова, сказала: - Хватит уже глупости говорить. Она не добрая и не злая. Она Королева, понятно?
На самом деле - и Лаурелл догадывался об этом - никому не было понятно. Никто не знал, что это значит - быть королевой, потому что знать это можно было только из полузабытых прочитанных сказок или скучных учебников. Однако ответ прозвучал так, что никому больше не хотелось спрашивать.
Сам же он повторил про себя одну-единственную фразу.
«Все, кто бы ни встречал её, как один, говорят, что она прекрасна».
Он отчего-то чувствовал, что во всей этой истории что-то не так. Как будто бы чего-то не хватает. Или – что Берта, услышав когда-то древнюю легенду, переиначила её на свой лад. Может быть, объединила с какой-нибудь другой – мало ли вызывают духов? Он сам не мог понять, откуда у него взялись такие мысли – что что-то здесь никак не сходится. Однако придать им значения у него уже не хватило времени.
- А спросите у неё... – вдруг подал голос Франц – угрюмо как-то, тоскливо, как будто вспомнил что-то очень нехорошее, - когда все друг с другом воевать перестанут. Может, хоть она это знает? Если она такая могучая королева, может, она может их совсем отменить?
Все разом посмотрели на него – и притихли. Никто не ожидал услышать от него такие слова, а он произносил их так, будто думал об этом ежечасно, или даже ежеминутно. Как будто именно этот вопрос мучил его постоянно, где бы он ни был – и как бы он ни веселился, не мог избавиться от жажды этого знания; как будто теперь он нашёл единственный способ узнать ответ.
Лаурелл ждал – и боялся – что сейчас кто-нибудь напомнит Францу, как он умеет драться и никогда не убегает. Или, например, как спокойно он сам всегда брал в руки игрушечный пистолет – и медленно-медленно прицеливался, прищурив глаза и метя в самый центр нарисованной на листе ватмана мишени. И попадал. Намного чаще других попадал.
Может быть, вдруг подумал Лаурелл, потому что только он, Франц и воспринимал всё это всерьёз?
Никто, однако, не решился поддевать или расспрашивать его, только Берта медленно и важно ответила:
- Да. Давай так и спросим.
Она выдержала паузу - достаточно долгую. Может быть, для того, чтобы все окончательно прониклись торжественностью момента. Лаурелл даже успел подумать, что теперь и все остальные станут вести себя так же - тихо и серьёзно, раз они решили задать такой важный вопрос. Что они будут словно совершать древний ритуал, не имеющий ничего общего с тем, как когда-то раньше сама Берта вызывала дух со своими писклявыми подружками.
И всё же Берта была Бертой. Болтливой, немножко нелепой и нетерпеливой. Совсем ещё ребёнком. Поэтому, стоило ей заговорить опять, как вся торжественность рассеялась, как облако на ветру.
«И хорошо», - подумал Лаурелл про себя. Не сразу, но потом. Потому что понял, что эта серьёзность, этот трепет мог запросто свести его с ума.
- Слушайте, - затараторила Берта. - И не перебивайте меня хоть раз!..
Она рассказала про зеркало и свечи, которые надо ставить рядом – но так, чтобы они обе отражались в зеркале, а между ними было отражение смотрящего. Про заклинание, которым вызывается Королева, больше похожее на нерифмованную считалку, но в темноте звучащее складно и даже зловеще. Про то, что ни в коем случае никто не должен входить туда, где говорят с Королевой, но и дверь запирать нельзя...
- Ну, здравствуй, - проворчал Отто. – А если взрослые? Да ещё увидят, что мы тут мистикой занимаемся?
- Напишу на бумажке: «Не входить» - и повешу на дверь!
Все тут же расхохотались, и Лаурелл тоже, но потом он представил себе такую надпись, украшающую дверь его собственной комнаты, и затея перестала казаться ему не то что удачной, но и смешной – тем более. Он, конечно, понятия не имел, стали бы чужие взрослые обращать на подобное внимание или нет, но если бы такое заметили у него – да сбежались бы, как мухи на мёд, раскрыли дверь нараспашку и на весь дом спросили, а что это они такое затеяли, что нельзя даже заходить...
- Так это... – Франц как будто прочёл его мысли, - а если кто... случайно?
- Ну так и сам виноват, - Берта пожала плечами. – Написали же – не входить...
- Не-е, - Катрина покачала головой. – Пошли лучше к нам, у нас же пристройка вся пустая. Туда ведущую дверь запрём, чтоб никто не вошёл, а так там целых три комнаты, можно и не закрываться. Тем более мои сейчас тут, рядышком, чаи распивают. А дом остался мне.
Предложение встретили с восторгом, и Лаурелл понимал, почему: в этой пристройке они часто собирались во время дождя, когда на улице не погуляешь, зато там места достаточно, чтобы играть хоть в прятки, хоть в поиски какого-нибудь «клада». Клад обычно сама Катрина и «закапывала», а остальным давала подсказки – пару раз даже наспех рисовала карту, а однажды напридумывала загадок...
- Не, ну молодцы вы, конечно, - Отто снова заворчал, - а кто с ней говорить-то будет?
Странно, но этот вопрос оказался для всех неожиданностью. Сначала Лаурелл подумал, что каждый надеялся, что жребий выпадет на кого угодно, кроме него. Но... тут же он подумал и о другом – ведь сама Берта рассказывала так увлечённо, что никто даже не подумал, что эту роль она может отдать кому-то другому. Подавшая голос Катрина тут же подтвердила эту догадку – за всех.
- А разве Берта не хотела? – по её выражению лица невозможно было понять, действительно ли она так решила или просто хотела поддеть подругу. – Она же лучше всех знает, как всё это делается, а мы вдруг ещё перепутаем что-нибудь...
- Так я же с ней сама не говорила ни разу! – тут же взвилась та, и Катрина едва заметно улыбнулась. Значит, всё-таки дразнилась... – Я же... не хочу я, я просто рассказала. Не из-за меня же вызываем. Я с вами просто знанием поделилась, потому что вы ещё ничего такого не видели. И вопрос не я придумала.
- Да что мне ваши змеи? - пожал плечами Франц, поняв, похоже, что стрелку перевели теперь уже на него. И вдруг как-то сгорбился, опустил плечи и притих. – Я просто предложил. И вообще, не то чтобы я во всё это верил... а чтобы духи услышали тебя, надо же в них верить, разве нет?
- Тоже мне, будущий мужчина! Между прочим, девочкам уступать надо...
- Неправда! Это младшим надо уступать!
- Ну вот мы тебе место говорящего и уступим...
Лаурелл попытался представить себе это - как зеркало, в которое смотрит человек, начинает медленно затягиваться серой тенью, а потом в отражении вместо собственного лица он видит другой силуэт. Чужой и незнакомый... И прекрасный. И - способный сделать с тобой всё, что угодно. Может быть, спалить дотла и развеять пепел по ветру. А может, забрать в волшебную страну.
- А может... – он не был уверен, что его голос с первого раза услышат сквозь всеобщие смешки и то шутливую, то уже более серьёзную ругань, - может, я с ней поговорю?
Его услышали.
«Старшее поколение» в лице Катрины, Берты и Клауса воззрилось на него с искренним удивлением, как будто до этого вообще не замечали его, «младшие» Отто и Франц сдавленно зафыркали, но под неожиданно суровым взглядом Катрины резко затихли.
- Рыжий, - она склонила голову набок, - ты серьёзно?
- Сама, между прочим, говорила, что шуток я не понимаю и шутить не умею, - отозвался он, неожиданно вспомнив старую обиду. – Почему нет-то?
Он и сам знал, почему нет. Можно было даже не спрашивать – да что там, лучше было не спрашивать, чтобы не напоминали лишний раз о том, что вызывало липкий стыд. Ведь он – дурачок и трусишка. Он, а не кто-то ещё, не пошёл в лес, потому что не пустили родители, тогда как с разрешения старших туда шла одна Катрина, которая уговорит любого.
...потому что – страшно. Потому что ни у кого больше старшие не следили за каждым шагом. Потому что его бы точно-точно хватились. Остальных бы простили. Поругали бы, конечно, покричали, а потом бабушка Отто расплакалась бы от счастья, что внук вернулся невредимым, а мать Берты и Клауса умилялась, как её дети не бросили друг друга в беде. Ни на кого больше не смотрели бы так, словно он вмиг стал чужим в родном доме. Никому не сказали бы: «Мы так и знали, что тебе нельзя доверять»...
А может быть, ему припомнили, как он неожиданно сам для себя расплакался от обиды, когда все собрались на пруд без него. Или как он больше всего хотел доказать свою силу хоть раз, когда все, даже девочки, бегали наперегонки, но пришёл последним и в этот раз. Может, увидели обиженного «недотрогу»...
В любом случае, конечно, после подобного никто не ждал, что именно он захочет поговорить с Королевой Змей.
Он и сам от себя такого не ждал.
- Конечно, серьёзно!
На секунду Лаурелл почувствовал, что сейчас может и посмеяться над Катриной сам – она-то испугалась и вздохнула с облегчением, когда он вызвался, но почему-то не стал и сразу замолчал. Может быть, подумал о том, что, если Королева заберёт его сейчас, или вовсе сожжёт, не оставив ничего, то родственники будут так же плакать, как если бы он пропал тогда в лесу? Так что он сейчас-то полез? Потом он поднял взгляд – на готовую расхохотаться Берту, избавленную от участи «контактёра», на Франца с Отто, уже почти собравшихся было подраться, на неуклюже погладившую его по голове Катрину – и неожиданно смутился.
- ...свечи ставьте здесь, - это Берта бодро руководила уже в доме Катрины, а её брат, посмеиваясь, выполнял указания. Свечи неожиданно «пожертвовал» Франц, почему-то отведя взгляд. – Стул – перед зеркалом, рыжего сюда посадим. Привязать не надо на всякий случай? А то от Королевы нельзя убегать...
- Да не убегу я! – Лаурелл неожиданно разозлился и чуть не сказал, чтобы, если он так не устраивает её, пусть это место она всё-таки занимает сама. Не сказал. – Ты мне только объясни нормально, что делать надо...
Ему объяснили, как и когда зажигать свечи. Напомнили, что нельзя отрывать взгляд от зеркала, а то Королева обидится («Ещё поблажку даёт, змеи, между прочим, даже не мигают, это нам можно!»). Что сидеть надо спокойно, а то свечи погаснут, и «чуть что – открываем дверь, а ты выставь ладони вперёд, и ничего тебе не будет». Франц всё-таки пристроился у двери, подперев её так, чтобы никто не смог открыть её, если вдруг замок в прихожей окажется ненадёжным. Отто, как самый высокий, пошёл задёргивать шторы, потому что он был единственным, кто дотягивался до самых крючков, а потом пристроился рядом с Клаусом, скептически поглядывая на остальных. Потом Лаурелл не оборачивался – и смотрел только в зеркало.
Чиркая спичкой, он вдруг понял, что руки у него дрожат – не от страха, скорее от неясного волнения. Первая спичка сломалась в его пальцах, и он думал, что сейчас все будут смеяться, но никто не издал ни звука. Может быть, не заметили, потому что он сидел к ним спиной, а может, не решались нарушить мистическую тишину. Однако именно тогда Лауреллу почудилось, что и вовсе никого нет рядом – есть только он и Королева, которая уже услышала, что о ней говорят.
Со второго раза ему удалось зажечь свечи – обязательно направляя спичку от себя, в сторону зеркала, и обязательно обе свечи – одной и той же спичкой. Затаив дыхание, Лаурелл стал наблюдать, как покачиваются огоньки свечей и набирают силу, но, вспомнив, что обращать внимание надо в первую очередь не на них, остановил взгляд на тёмном пространстве между двумя жёлто-рыжими пятнами.
От того, что Лаурелл долго всматривался в темноту, у него заслезились глаза, но он не решался не то что даже смахнуть слёзы, а даже зажмуриться и тряхнуть головой – и только сидел, замерев. Сзади слышалось чьё-то напряжённое сопение, потом оно прекратилось; тихо скрипнула дверь, на которую опирался Франц, - должно быть, он садился поудобнее.
Что именно он должен увидеть, Лаурелл понимал не до конца. Он только точно знал, что, как только сильнее задрожат огоньки свечей, он должен выбросить из головы все мысли и сосредоточиться на вопросе, который он должен был задать. Ответит ли древний дух? Скорее уж тут он и решит, что люди должны разбираться сами...
Как бы он ни пытался сосредоточиться, огоньки всё равно застигли его врасплох – как раз тогда, когда он вдруг понял, что вопрос, который они написали на бумажке, и его заставили четыре раза прочитать и повторить, звучит нелепей некуда, и лучше бы задать его как-то иначе. Однако свечи стали чадить, а огоньки – извиваться, и вправду как маленькие змеи, и Лаурелл, растерявшись, чуть не выкрикнул первую пришедшую ему в голову фразу, но вовремя вспомнил, что говорить вслух нельзя.
Однако, пусть он не нарушил запрета, он всё же нарушил уговор.
Заставив себя замереть на месте, он не сразу задал вопрос. Он просто обратился к ней:
«Вы - Королева?»
«Простите, что мы беспокоим вас».
Вновь яркая вспышка света ударила по глазам - такая сильная, что, казалось, две крошечных свечи просто не могли бы создать её. Лаурелл не думал уже ни о ком и почти забыл, что в комнате кто-то есть. Он чувствовал, что рядом с ним уже не человек, а воплощение таинственной силы - невидимое, но могучее. Что она, Королева, может поступить с ним так, как пожелает. Может быть, она накажет его за всё плохое, что он принёс в этот мир. А может быть, даже так не удостоит его своим вниманием. Понял он и то, что она сделала бы то же самое, какой бы вопрос они ни придумали.
«Если вы здесь, - вдруг пронеслась в голове отчаянная мысль, - я не боюсь. Поступите, как лучше».
Всего мгновение Лаурелл колебался - а затем опять вспомнил, как странно говорил Франц. Как тревожно, будто в любой момент та война, о которой он думал, может добраться до него. Будто случиться может вообще что угодно, и никто не сможет помочь ему.
«Пусть так не будет. Пусть вообще никакой войны не будет...»
Спустя миг огоньки свечей вдруг вытянулись, устремляясь вверх.
И погасли.
Стало совсем темно. Кто-то приглушённо вскрикнул, а потом хрипло засмеялся. Звуки доносились словно бы одновременно со всех направлений, и голоса казались чужими и незнакомыми. Однако они умолкли так же внезапно, как и начались - и стало уже совсем тихо, будто ничего и не было вообще.
Несколько секунд Лаурелл растерянно моргал, пытаясь понять, он ли ослеп или это действительно чьё-то случайное движение – оно ли?.. – потушило свечи. Только после этого он, спохватившись, выставил вперёд ладони - и тут же понял, что этот жест был бессмысленным. Он опоздал. Он забыл всё, что ему говорили, и Змеиная Королева заберёт его.
- Чёрт! - он вдруг услышал отчаянный голос Франца. - Сама открывай, видишь, заклинило!
Эти слова не должны были звучать обнадёживающе. Точно так же, как протяжный скрип замка, который никак не желал слушаться. Ведь всё это означало, что все они заперты здесь. Что они не смогут выбраться из ловушки, которую устроили себе сами. Однако внезапно даже эти звуки прозвучали как заклинание. Потому что именно из-за них Лаурелл наконец-то вспомнил, что находится в комнате не один.
- Да иди ты! - он узнал голос Катрины и услышал стук её каблучка.
А затем, когда его глаза уже начали привыкать к темноте, загорелся свет.
Поначалу все замерли - и, кто бы где ни сидел, начали закрывать лица руками и щуриться. Лишь потом, когда перестали болеть глаза, Лаурелл наконец-то решился повернуться к остальным. И увидел их - там же, где они и устраивались до этого. Отто - растерянный и будто бы сонный. Берта - с бешеными глазами. Только Франц чуть отступил от двери, а Катрина встала с места и так и замерла у выключателя.
- Ну и что это было? – наконец, мрачно спросил Клаус. – Кто погасил свечи?
- Лучше пусть рыжий расскажет, как оно было! – тут же возразила Берта, подпорхнув к Лауреллу поближе и пытаясь спихнуть его со стула. – Ты ведь спросил? Видел что-нибудь интересное?
- Не знаю даже... – Лаурелл неохотно встал со стула и отошёл к стене; почему-то его трясло, и ему совершенно не хотелось, чтобы Берта или кто-то ещё это заметил. – Кстати, кто из вас так орал?
Он старался говорить громче – и даже сделал попытку усмехнуться, но тут же виновато опустил взгляд.
- Орал? – это Франц; он всё ещё стоял у двери и держался за её ручку, как будто боясь, что кто-то или что-то подойдёт и с размаху захлопнет её. – Да никто не орал, я за всеми следил и все молчали.
- Может, - вдруг прощебетала Катрина, - это к тебе Королева так... обратилась?
Может быть, если бы это произнесла не она, вечная шутница, а кто-то другой, хотя бы даже Отто, Лаурелл сразу поверил бы – и надолго остался в своих мыслях наедине с постигшей его тайной. Однако свечи уже погасли, тонкие струйки дыма растворились в воздухе – и, казалось, вместе с ними медленно и постепенно выветривалось и ощущение чего-то волшебного и непостижимого. Вместе с последними, но всё же слишком яркими по сравнению с полумраком комнатки лучами заката, вместе с тишиной, которую начинали заполнять привычные голоса, которые Лаурелл слышал почти каждый день.
Был среди них голос Катрины – въедливый, неясный и как будто всегда насмешливый; конечно, даже она не смогла в первый же миг заставить забыть о тайне, но увести мысли в сторону от неё ей прекрасно удалось.
- Вы правда... не кричали? – тихо, но вкрадчиво переспросил Лаурелл, помолчав. – Вы... сговорились, что ли?
Произнеся последнюю фразу, он почувствовал себя глупо, бесконечно глупо – и тут же подумал, что зря вообще заговорил про этот крик. Если бы он промолчал, можно было бы решить, что он догадался о возможном розыгрыше. Он не догадался – и это было досадно, а ведь, может быть, и свечи погасли не сами по себе, а кто-то умудрился загасить их; может быть, кто-то закричал – а потом закивал другим, прикладывая палец к губам – молчите...
Тряхнув головой, Лаурелл попытался отогнать эти мысли – даже не потому, что ему хотелось верить приятелям, отчаянно его переубеждавшим, а скорее затем, чтобы не отпускать последнюю ниточку, ведущую к тайне. Ведь если он разочаруется во всём случившемся – значит, не оставит надежды, что какая-то мистическая сила управляла пространством сквозь зеркало. А этим он как будто бы даже обидит её.
- Ребя-ят... - Франц нарушил молчание, обведя взглядом комнату. - Серьёзно, вы поняли, что это было?
Никто не успел ему ответить.

Вопрос: Поддержать кошку:
1. Я всё ещё читаю 
14  (100%)
Всего: 14

@темы: Творчество_тексты, Зазеркалье и снег, Illusion_And_Dream

URL
Комментарии
2016-08-16 в 00:30 

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
читать дальше

URL
2016-08-16 в 00:32 

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
* * *

читать дальше

URL
2016-08-16 в 00:33 

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
читать дальше

URL
2016-08-16 в 00:33 

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
читать дальше

URL
2016-08-16 в 00:34 

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
читать дальше

URL
2016-08-16 в 00:35 

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
* * *

Окончание легенды

URL
2016-08-17 в 03:49 

Пламя Таннэк
Нам необходимо Искусство, чтобы не умереть от Правды. (с)
Я читаю, и мне очень нравится!) :read: Но я вечно доолго пишу комментарии о том, что понравилось и почему именно) Можно, я пока просто скажу, что очень нравится, а обосную чуть потом?) Скоро, но чуть потом)

...Была в огромном мире одна маленькая северная страна. Когда-то она была дикой, когда-то – жестокой и гордой; успела она познать и голод, и мор, и войну, и даже не одну. Бывало, что там ценили только пламя и металл, однако случались и мирные времена. Это была очень, очень старая страна, и она очень устала и от собственной гордости, и от бед, и от многих зол. с)

Шикарное начало, серьезно. Образ вырисовывается сразу.

2016-08-17 в 13:16 

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
Пламя Таннэк, конечно, можно и потом, и можно даже сильно не обосновывать - я уже очень рада, что нашли время )) Спасибо большое. Я сама, наверное, и выкладывать буду медленно, так что не страшно.. )

URL
2016-08-17 в 19:50 

Пламя Таннэк
Нам необходимо Искусство, чтобы не умереть от Правды. (с)
Айлинн, мы нашли друг друга!) Я медленно пишу, ты медленно выкладываешь!) Баланс!)

2016-08-17 в 20:18 

Marchenerzahler
Вначале было Слово...
У Айлинн просто соавтор тормозной... поэтому все делается медленно. х)

2016-08-17 в 21:36 

Айлинн
sacrifice | призрак города H. | исчадье декабря (с) [You cannot save people. You can only love them. (c) Anais Nin]
Пламя Таннэк, на самом деле текста много, но он в таком хаосе ещё... А читают многие медленно, это нормально)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

сказки долгой зимы

главная